Леди-босс

Истомина Дарья

— А чего это вы раньше не подумали, куда войдет и откуда выйдет?! — не выдержала я.

Он болезненно поморщился:

— Не дави. И так тошно. Ты думаешь, с чего я там, в Питере, кувыркался?

— А кто вас знает? Может, на балет в Мариинку ходили? Или в Эрмитаж? Какого-нибудь Рембрандта смотреть… — Я понимала, что завожусь не по делу, но жалости у меня к нему не было.

— Там другой балет ставили, барышня… Большого ума не требуется чтобы понять: дельце-то разваливают. Прессу, которая из Москвы набежала, потихонечку отсекли. В интересах следствия, конечно… А сначала крик стоял, чуть ли не до запросов в Думе. Кто-то прессовал мощно, именно отсюда, из Москвы. Это доходит? — Да.

— Теперь смотри: в таких делах самое главное — первые не то что дни — часы! Может быть, даже минуты! А они там футбол устроили… Ты, конечно, ни черта не помнишь, но первой прикатила бригада из ближнего отделения милиции!

Пацаны, но раскрутку начали вполне грамотно! Но тут пошли звонки от начальничков, выяснения. Факт преступления имел место на территории Питера, так? А Семеныч — московский гость, в Москве прописанный, и главные дела у него — тут… Ну и пошла очень квалифицированная волынка — кто обязан вести раскрутку, по территории и должностям, и что там на Туманского есть у москвичей, потому что перед питерскими он чистый… И вообще для них чужой. Пока они там выясняли, кому и за что министр будет холку мылить, всю мою охрану, всех гавриков и меня тоже обездвижили. Пошли фиксировать, кто где стоял, куда смотрел, о чем думал. А у меня на руках была ты, в полном отрубе, ни хрена не соображающая. Тебя надо было увозить, пока в психушку не засунули… Ну не в психушку, так в какую-нибудь клинику для придурков, — я просто не имел права тебя там оставлять! Среди чужих… Ты же теперь кто? Туманская! Раз пошла такая пьянка, почему бы под шумок и тебя не отправить к ангелам в рай?

— В раю меня уже не примут, — сказала я. — У меня, похоже, маршрут будет в другую сторону, поближе к сковородкам для грешников. За спасение моей молодой жизни я, конечно, вам буду по гроб жизни благодарна. Но вот чего я не пойму: какого черта вы там торчали столько дней сейчас? Если в целом все было ясно.

— Ну… как сказать… — Он вдруг заморгал глазами, долго ловил сигаретку в полупустой пачке, потом прикуривал от уголька из камина, бросая его из ладони в ладонь, хотя зажигалка была на столе, прямо перед его носом. И я поняла, что чего-то очень важного он мне открывать не хочет. У него вообще была особенность: он умудрялся, вывалив ворох словес, так и не сказать ничего толком. Даже в сильном поддатии. Темнила он был, наш Кузьма Михайлыч.

— Не очень красивая история вышла, Лизавета Юрьевна… — наконец заговорил он. — «Шестисотку», наш «мерс», питерская ментура прихватила. Глаз, в общем, положили на экипаж, и, судя по всему, исходила эта инициатива от тамошних погон с большими звездами. Машина почти что новая, хожена не так уж много, ну а «мерс» — он и в Африке «мерс». На свою конвейерную цену в сто пятьдесят пять кусков в баксах он, конечно, уже не потянет, но на стольник — вполне… Плюс аппаратура, которую мы в него напихали: связь спутниковая и все такое… Так что прихватили авто тамошние гаишники, устроили проверку чуть ли не через Интерпол, номера сличили на движке, на корпусе… И объявили мне, что машина ворованная, угнана из Бельгии год назад. Такого просто быть не могло. Потому что брали мы тачку вместе с Семенычем по предварительному заказу, в фирменном мерседесовском финском центре, почти три года назад и ждали заказ долго, за ними всегда очередь… В Хельсинки ездили и гнали оттуда. И тачка была новехонькая, в целлофанах, смазке, с заводскими пломбами и все такое. Так что пришлось мне оставлять при «мерее» водилу, то есть Клецова, чтобы ничего не раскурочили, и мотаться туда-сюда с копиями растаможки, актом о предпродажном досмотре, чеками и всякой другой мутотой… Еле-еле я его назад выцарапал! И теперь опять в гараже стоит. Можешь удостовериться.

Он даже голову горделиво вскинул и глядел преданно — такой верный сторожевой барбос с обгрызанными пегими усами, готовый исполнить любую команду: «К ноге!», «Ко мне!» и все прочее. Но я ему не поверила. У него были всякие замы и помы, в конце концов, в московском офисе постоянно торчит дошлый юрист, который бы не дал и пальцем прикоснуться к собственности Сим-Сима. И документацией о покупках, продажах и иных сделках он оснащен выше плеши, так что заниматься колесами было вовсе не дело Чичерюкина. Помимо прочего, он был раздавлен смертью Сим-Сима.

Словом, что-то тут было не то и не так.

— Может, хватит петли вить, Михайлыч? — сказала я. — Я же не пальцем деланная. Чего ты мне говорить не хочешь? Или сказать боишься? Почему?

Он смотрел на меня слезящимися мутноватыми глазками, понять, о чем думает, было невозможно.

— Я их достану, Лизавета… Тех, которые его… — начал он. — Дело не в том, что они меня, как цуцика, «сделали», дело в том, что Семеныча больше нету. Мне насрать на то, что по Москве ржачка пошла: «Чичерюкин лопухнулся!» И что в охранном бизнесе мне кранты полные! Меня с моими гавриками больше к нормальному делу ни один серьезный человек не допустит. Пометили меня таким клеймом, что не отмоешься. И не в контракте дело, в словах этих, что, мол, обязуюсь…

И в том, что платил он мне. Другие бы не меньше платили. А может, и больше. Были, знаешь, недавно варианты. А в том суть, что, когда все рухнуло и я не знал, куда податься, и что завтра жрать буду, и на кой черт я вообще на свете, он сам, понимаешь, сам нашел меня и сказал: «Как вам нравится весь этот бардак, подполковник? Мне тоже не очень. Так, может, покувыркаемся вместе? Все веселей!» А я пил по-черному. Днем на платной стоянке возле Киевского вокзала шлагбаум поднимал, а ночью продуктовую палатку одному сопляку кавказцу сторожил. За две бутылки ночь. Он не позволял обе уносить. Одну я должен был потреблять на месте. Ему это нравилось, что я его водку жру. И всегда — под газом. Плюс, конечно, консервы. Из просроченных. Он знал, кто я, понимаешь? И очень хотел, чтобы я хотя бы раз пришел на пост в форме и с наградами. А я врал, что мне по должности мундир был не положен. Только штатское. И знаешь, что мы первым делом с Туманским сделали?

— Не знаю, — пробормотала я.

— Клюкнули в каком-то кабачке по случаю знакомства, и он двинул вместе со мной — увольнять меня из сторожей, потому что этот черножопый мини-Довгань держал у себя мой паспорт, ибо жутко боялся, что я выпью или съем больше оговоренного. Этот недоделанный Рокфеллер из Нальчика начал вопить о том, что я ему что-то задолжал. Твой Сим-Сим отслюнил ему купюры. Не знаю сколько. Но этот тип все орал и орал. На его визги начали подтягиваться дружки. Не знаю почему, но этот торгаш не хотел со мной расставаться. Ему страшно нравилось, что у него на подхвате чин в погонах. Туман-ский его слушал, слушал, потом вынул калькулятор, посчитал и объявил: «У вас совершенно идиотский учет, сударь мой! Чтобы выпить заявленный вами литраж, этот человек должен иметь не одну, а три глотки, как у Змея Горыныча. И закусывать непрерывно, как десяток крокодилов! И потом — что за цены? Это не бизнес, а грабиловка! Это неэтично!» Понимаешь, он говорил об этике этому скоту! Тот, конечно, попер на Туманского… Ты когда-нибудь видела, как он дерется? Я — один раз. В общем, мы их смели. Экземпляров шесть, между прочим, с ножами и цепями. Они кинулись к ментам… Мы уже разнесли и доламывали палатку, по колено в кетчупе, макаронах и битом «Жигулевском», когда нас повязали. И сунули в КПЗ. Не знаю, может, это были менты, которым торгаши отстегивали за «крышу», может, они им платили, но уже надоели до чертиков, но все кончилось роскошным пиром в камере предварительного заключения, с участием всего наличного состава отделения. Туманский умудрился заказать выпивку и закусь на всех в ресторане «Прага». Мы лопали шпекачки, какие-то паштеты, пили, как лошади, а капитан милиции мазал наши битые рыла зеленкой. Нас спасла, то есть выкупила, Нина Викентьевна. Утром она нас обоих выволокла за шкирку и сунула в свою тачку.

Ментура орала: «Заходите еще!»

Чичерюкин шумно высморкался в клетчатый платок и утер рукой глаза.

— Очень трогательно, Кузьма Михайлович, — сдержанно заметила я. Вряд ли стоило ему упоминать эту самую Нину Викентьевну. Хотя, пожалуй, я и сама бросилась бы на выручку Сим-Симу, не задумываясь, во что бы он ни влип. — Но что из этого следует?

— Очень хочешь все знать? — вдруг совершенно холодно, с неясной улыбочкой спросил он.

— Да.

— Смотри, не пожалела бы, — предупредил он. Похоже, он вываливал на меня весь этот треп только для того, чтобы утопить в словесах какую-то непонятную враждебность ко мне. И все что-то взвешивал и решал.

— Вы про что?

— Клецова Петюню… Петра Иваныча… давно знать изволите? — Он воткнул глаза в меня, как гвозди.

— А это при чем? — удивилась я.

— Может, и при чем, — хмыкнул он. — Ладно, я тебе сам скажу: знаешь ты его со школы. Со счастливого детства почти что. Так?

— А я этого и не скрывала. Даже от Сим-Сима. Петюнечка — с мозгой. Дружочек, в общем. Он меня по математике волок.

— Ты его в персональные водилы к Туманскому на «мерс» протолкнула?

— Нет, — пожала я плечами. — Он его сам с пульта забрал.

— Что у тебя еще с Клецовым было? Кроме, конечно, задачек по алгебре с тригонометрией?

— А-а… — ощерилась я. — Это вы мне под подол заглядываете?

— Куда надо, туда и заглядываю! — фыркнул он. — Служба такая!

— Да, было у меня с Петром Иванычем, — объяснила я. — Кустик такой был, сирень махровая… Под которым он меня трахнул. А может, я его? По первому разу в жизни разве разберешь, кто кого, Кузьма Михайлыч? Интересно узнать, чем там папы с мамами занимаются… Только я этого не скрывала и информировала Сим-Сима о своем первом мужичке. Тем более что с той сирени уже лет десять оттикало. И, насколько я могу вспомнить, он просто поржал. Вам как, всех моих мужиков, которые до Туманского случились, по отдельности перечислить, с подробностями, или общим списком представить?