Лечение водой
Шрифт:
Неудивительно, что у него измененное представление о хорошей литературе. Именно он часто заявляет, что Шолохов, Томас Манн, Диккенс – не такие уж великие классики. Для него все равны – он воспринимает произведение как бы в отрыве от автора… А с другой стороны, ведь он и должен так судить – ведь он сокрушает стереотипы! – и это очень полезно для развития новых дарований, для амбиций… Однако опять здесь двойное дно. Потому что он никогда не сходит со своих установок (относительно классики). Он вообще негативно относится ко всему, что является национальным достоянием, считает любую культуру раздутой, несуществующей. Что за этими понятиями и за эпохой – вообще ничего не стоит. (На деле же это – только для утоления грызущей его досады, –
Казалось бы… в чем проблема? Такие, как он должны просто сидеть в своем углу и… однако Уртицкий почему-то сидит на тех местах, где были классики. И себя теперь им совершенно искренне объявляет. И кучку друзей-литераторов, которых, мол, прессовал советский режим, и им когда-то не повезло.
Сочинения коих исходят из «невероятной интимной глубины и тонкости чувств и прекрасного. И не загрязнены ничем другим посторонним» – поэтому у них нет широкой огласки.
Уртицкий, кстати говоря, и сам писатель, но пишет совсем мало, и его творчество является продолжением его взглядов – по смыслу совершенно оторванное. В одной из его повестей человек «под впечатлением последних киноновинок» решил научиться повадкам земноводных (видимо, чтобы примкнуть к ним, в конце концов), а окружающие, «будучи самыми обычными людьми» (нефантастический жанр своего сочинения Уртицкий старательно подчеркнул), – тоже вдруг стали его одобрять и балагурно подпихивать. И всему этому зачем-то была придана форма нравственных и религиозных исканий.
За повесть Уртицкий получил премию «Литератор года», которая вручалась «современным мастерам утопической прозы» по версии журнала «Новый культурный счет»; расходившегося тиражом триста экземпляров – среди тонко понимающих ценителей. Премия просуществовала ровно два сезона, а потом была упразднена. Впрочем, Уртицкого даже пригласили на телевидение, но не как писателя – как известного оценщика, – что ущемило его самолюбие, в результате он отказался от интервью.
Зато после его позвали работать рецензентом в еще нескольких литературных проектах, масштабных и видных. (Которые, в то же время, почему-то оказались в полном отрыве от книгоиздания)…………………………………………………..
Связи Уртицкого, его публикации – результат многолетних железобетонности и ушлости, виляний, соединенных в этом человеке в единое целое; с которыми он сумел пробить себе дорогу в литературу. (И без огромной силы воли тут никак).
Начал он свой путь лет двадцать пять назад. (А сейчас ему уже под пятьдесят). Конечно, он точно так же толкался по редакциям журналов, как все остальные, однако хорошо чувствовал зыбкость, шаткость любого суждения о литературе и, стало быть, той первой критики, которую огреб. Ну а отыскивать обходные пути – его конек. Так что он принялся тыкать по журналам и газетам статеечки, критику – то, что брали легче, – оказывать услуги, и чтобы за что-нибудь зацепиться. Чтобы решать и чтобы зависело от него. Постепенно он добился, что на его собственное творчество стали закрывать глаза и печатать. Первая книга рассказов у него вышла в тридцать пять. Позже он издал и вторую, а потом еще роман.
Однако вся критика обходит теперь Уртицкого стороной – даже не смотря на то, что его вещи регулярно печатаются в центральных изданиях; либо коротко хвалит, делая резюме………………………………………………………………………
……………………………………………………………………………………….
Чувствует ли Костя все эти вещи? Конечно! Но с другой стороны, он всецело погружен в творчество, а маэстро направляет и манит новыми и
Кроме того, Левашову все годы и нужно развиваться – чтоб было, с чего стартовать, а противоречия и болотистость как раз странным образом и настраивают… только на всецелое творчество! И идеализм! – написать так, чтобы разом сказали «ах!» – и о нем узнают все. Уртицкий прекрасно подпитывает все это. Естественно Костя, чем дальше работал, тем больше видел в своем преподавателе наилучший способ к воплощению мечты – не просто добиться признания, но прыгнуть выше всех! Местечковость превратилась для него в ступень, с которой разом можно завоевать мир. Вот почему он много лет сидит возле этого человека – не смотря на то, что тот ничего не делает, а только водит за нос и морочит голову. (Впрочем, Левашов, в то же время, ни в какую не доверяет Уртицкому, конечно! Считая неудачником. И все время чувствует, что тот готов напакостить любому писателю, который расходится с ним во взглядах – литературных или просто жизненных, все равно. И последние годы в Косте все больше и больше копилось недовольство).
«Но теперь-то уж! Теперь-то, когда я написал роман!.. В конце концов маэстро меня продвинет!..»
И они столько знакомы – он надеялся, что теперь все-то достанется ему задаром.
И ведь… он действительно всем пожертвовал ради писательства. И не получил за все годы ни гроша. Но тогда может быть… пойти работать?.. Ну а Костя не хочет работать! Сочетать свое дело с чем-то другим – нет, никогда! Ничто не должно отвлекать его. Поначалу по совету матери он поступил в институт экономики. (Там, кстати, он познакомился с Гамсоновым). Однако Левашов всегда хотел стать писателем и когда попал в литературную среду, это очень быстро увело его от всего остального… нет, «увело» – не то слово, он почти перестал учиться и сосредоточился на рассказах и романах. Потом, заболев пневмонией, ушел в академ, а выздоровев, продолжал все только писать, совершенствоваться. И позже убедил мать, что восстанавливаться не имеет смысла, и он должен все посвятить литературе.
Стало быть, в свои шестьдесят мать должна содержать его (а отца у него нет). Теперь Костя по-прежнему материально зависим. Мать поначалу препятствовала, но он легко подмял ее под себя – она же любит его и, кроме того, знает, что он пишет с раннего детства. Теперь наоборот – поддерживает.
Зато от чужих людей он часто слышит непонимание или упреки:
– Писать? Но ведь это не приносит никаких денег.
– Я это делаю не ради денег.
– Это же просто хобби.
– Нет, это не хобби, – у Кости все всколыхивается внутри от того, насколько это мимо и лживо!! – Писать – это дело всей моей жизни! И ничем другим я больше заниматься не буду.
– Ты хочешь добиться самых больших высот? Но надо же реально смотреть на вещи! А если ничего не выйдет?
Когда Костя это слышит… у него внутри все начинает клокотать, клокотать от презрения!!.. К человеку, который сомневается, мыслит местечково и не верит в чудо, живя лишь материальными ценностями, локальными целями.
Но Костя не взрывается, сдерживая себя, просто поясняет в ответ, что надо работать, пробиваться, занимаясь только этим делом – и тогда все придет.
– Ну что ты себе такое внушил? Это же просто… – и Костя чувствует эту тихую насмешку – и сверстников и старшего поколения… «Это просто возрастное. Ему же еще чуть больше двадцати!»
«Идиоты, придурки! – изнывает Левашов омерзением в душе. – Что они понимают в жизни? Что все решают деньги? Дураки, ничего мне это не нужно! Я все равно всего добьюсь, все равно им докажу!» – страшнее всего!.. Ему увидеть себя отступившимся от цели, от мечты…