Лебединая песня

Кристи Агата

– Реклама?! Мне?! – возмутилась Пола с безмерным презрением.

– Изобилие благ никогда еще никому не вредило, – философски заметил Коуэн.

– Растонбери... – пробормотала певица. – Где же я?.. Где...

Она подбежала к другому столу, быстро перелистала иллюстрированный журнал и вдруг застыла. После непривычно долгого молчания она бросила журнал на стол и медленно села. Лицо ее изменилось, на нем появилось жесткое выражение.

– Устройте это, – сказала она. – Я, конечно, буду петь, но только при одном условии: «Тоску» –

и ничто другое.

– Это будет довольно трудно, – пробормотал Коуэн. – Декорации «Тоски» на частной сцене...

– Я сказала – «Тоску».

Коуэн встал:

– Попробую договориться.

Пола тоже встала; казалось, она хотела смягчить, оправдать свое столь непреклонное решение.

– «Тоска» – моя лучшая роль, Коуэн. Никто и никогда не мог сравниться со мной в ней.

– Это так, – согласился импресарио, – но Джерица тоже имела успех в прошлом году. Почти такой же, как вы.

– Джерица?! – вскричала Пола, покраснев от негодования, и выложила все, что думала об этой певице.

Но Коуэн знал ее манеру спорить и протестовать по каждому пустяку, поэтому пропустил это мимо ушей.

– Однако она поет «Висси д’Арт», лежа на животе.

– Ну и что же? Подумаешь, я тоже могу петь, лежа на спине и болтая ногами!

– Думаю, это никому не понравится, – возразил Коуэн, стараясь казаться серьезным.

– Никто не споет «Висси д’Арт» так, как я, – заявила Пола. – Я пою ее «монастырским» голосом, как меня учили добрые монахини много лет назад... голосом ребенка из хора или... ангела. Безличным, чистым, бесстрастным...

– Я знаю, – сказал Коуэн с воодушевлением. – Вы бесподобны!

– Искусство в том и состоит, чтобы заплатить высокую цену страданием, потом пройти через ожесточение и в результате завоевать возможность вернуться назад, снова обретя утраченную чистоту сердца ребенка.

Коуэн с интересом взглянул на певицу. В ее глазах появился странный блеск, который заставил его внутренне содрогнуться от неясного предчувствия. Она пробормотала:

– Наконец-то... после стольких лет!..

Глава 2

Леди Растонбери с успехом соединяла честолюбие аристократки с поистине артистическим вкусом. Ее муж, безразличный к тому и другому, предоставлял ей полную свободу действий. Это был крупный человек сангвинического темперамента, которого интересовало в жизни только одно: его лошади. Он восхищался женой и считал себя достаточно богатым, чтобы позволять ей любые фантазии. Театральный зал в замке был устроен еще в прошлом веке дедом Растонбери и превратился со временем в любимое детище леди Растонбери, которая устраивала там представления драм Ибсена, пьес современной школы, состоящих целиком из разводов и наркотиков, а также поэтических фантазий в стиле кубизма. На представление «Тоски», объявление о котором произвело настоящую сенсацию, леди Растонбери пригласила весь цвет Лондона.

Мадам

Незоркофф и ее труппа прибыли незадолго до завтрака. Молодой американский тенор Хинсдейл должен был петь Каварадосси, а Роскари, знаменитый итальянский баритон, – Скарпиа. Расходы на спектакль были поистине огромными, но об этом, похоже, никто не беспокоился. Пола Незоркофф пребывала в отличном настроении и выглядела очаровательной. Приятно удивленный, Коуэн молил небо, чтобы такое состояние певицы длилось как можно дольше.

Покончив с завтраком, компания отправилась в театральный зал, где уже расположился оркестр под управлением Сэмюэля Риджа, одного из лучших дирижеров Англии. Все выглядело великолепно, но, странное дело, мистера Коуэна все время снедало беспокойство.

«Слишком все это хорошо, поэтому долго так продолжаться не может», – говорил он себе. Капризная мина на лице балованной кошечки не предвещала ничего радостного.

Продолжительный опыт театральной работы развил в нем безошибочное шестое чувство. И действительно, в семь часов вечера к нему прибежала взволнованная Элиз – горничная певицы.

– Мистер Коуэн, скорее! Идите скорее, пожалуйста!

– Что случилось? – встревоженно спросил Коуэн. – Мадам опять капризничает? Так я и думал, ожидая чего-то подобного.

– Нет, нет, сэр! Не мадам. Синьор Роскари. Он болен, он умирает...

– Ну, вы, наверное, преувеличиваете, Элиз. Проводите меня к нему.

Коуэн пошел за перепуганной горничной и нашел маленького итальянца в постели, извивающегося в корчах, что при любых других обстоятельствах неизменно вызвало бы смех.

Пола Незоркофф склонилась над певцом и встретила Коуэна градом обвинений:

– Наконец-то! Это ваша вина! Наш бедный Роскари ужасно страдает. Видимо, он съел что-то непотребное.

– Я умираю, – стонал больной. – Ах, какие адские боли! О! – Он извивался на своем ложе, прижав руки к животу.

– Нужно скорее вызвать врача, – сказал Коуэн.

Пола жестом остановила его:

– Врач уже в пути и, конечно, сделает все, что можно, для облегчения страданий нашего бедного друга. Но ведь в таком случае Роскари не сможет сегодня петь.

– Я никогда... никогда уже не буду петь... я умру! – стонал итальянец.

– Нет, – успокоила его Пола. – Это просто несварение желудка. Но, во всяком случае, сегодня вы не сможете выйти на сцену.

– Кто-то хотел меня отравить!

– Успокойтесь, – попросила Пола. – Элиз, побудьте с ним до прихода врача. – И она увела Коуэна. – Что будем делать?

Импресарио покачал головой. Было уже слишком поздно вызывать из Лондона певца, способного заменить Роскари. Сказали о случившемся леди Растонбери, и она пришла к ним: как и Пола Незоркофф, она только и думала, что об успехе «Тоски».

– И никого нет под рукой, чтобы заменить его! – стонала певица.

Но леди Растонбери воскликнула вдруг: