Льды и люди
Шрифт:
— Что же вы не спросили их о льдах? — вскидывает голову Шмидт.
— Спросил, вот радиограмма.
Схватив поданную Гиршевичем радиограмму, Шмидт читает вслух:
„В бухте Тихой битые торосы и айсберги. Проход в бухту возможен западным горлом вдоль острова Скот-Кельти и острова Мертвого тюленя. Видимость хорошая. Отчетливо видим снеговые вершины Нордбрука. Жмем руки. Ждем. Колонисты“.
Отто Юльевич за Гиршевичем в радиорубку. Он будет разговаривать с начальником советской колонии Илляшевичем по радиотелефону.
— Что же вы? — журит он Гиршевича, — почему не сказали раньше, что можно говорить с зимовщиками?
— Да плохо
Среди торосов груды черных валунов.
Валуны — остров Мертвого тюленя. Открыл остров Джексон. Назвал его так Визе. Бродя здесь на лыжах восемнадцать лет назад, когда в бухте Тихой стоял „Святой Фока“, он нашел на его берегу раздавленного льдами тюленя. Британский пролив достигает тридцати километров ширины. Двигающиеся по нему из моря королевы Виктории с севера ледяные поля тянутся до снежных полосок на западе.
Айсберг в бухте Тихой. Видны годовые наслоения.
— Прямо на траверсе — Земля принца Георга. Левее, за кормой, виднеются очертания Земли королевы Александры, — говорит профессор Самойлович. Он уже третий раз видит землю айсбергов.
— К западным берегам Земли Александры я подходил на „Красине“ в 27 году. Мы искали Амундсена…
Лежавший впереди угрюмый скалистый остров носит имя — Кетлитц. Возвышающийся за ним круглой чашей своих снегов — остров Нансен. И еще, и еще в изумительно прозрачном воздухе Арктики видны едва уловимые очертания далеких островов. И не знаешь — острова это или облака.
НА СКОТ-КЕЛЬТИ ЛЮДИ
— На острове Скот-Кельти люди! — возбужденно крикнул Воронин из штурманской рубки.
На мрачные скалы Скот-Кельти обратились взоры всех. На этот раз „осьминог“ подвел Воронина. Никто не смог обнаружить на скалах угрюмого острова дорогие силуэты. Взоры всех опять устремляются на гигантскую скалу в глубине бухты Тихой.
— Вон долина Молчания. Вон — радиостанция, — радостно восклицает инженер Илляшевич, строивший в прошлом году в бухте Тихой зимовье. Евгений Илляшевич — брат начальника колонии.
Второй раз посещающие архипелаг ухитряются видеть даже алый флаг на вершине мачты.
— Да вон, вон у подножья обрывающегося в бухту каменистого мыса.
Илляшевич сует мне бинокль и повертывает голову по направлению местонахождения зимовья. В бинокль виден голубой купол ледника, возвышающегося за Рубини-Рок. Купола этого глетчера мы видели на юге Гукера. Он тянется десятка на два километров.
Но, как страстно ни желаю видеть зимовье, — я его не вижу. Темные домики сливались с черными валунами мыса, на которых они возведены.
Стоящий рядом со мной главный ботаник Ленинградского ботанического сада Савич в восторге от Рубини-Рок. Савич не сводит бинокля с покрывающих Рубини-Рок ржавых и зеленых пятен.
— Зеленый лишай. Интересно, — морщит он лоб. — Оранжевый лишай встречается на Шпицбергене, но оранжевый — это специфик Франца-Иосифа. Очень интересно.
Раздвинув последние льды у мыса Седова, ледокол украшается разноцветными сигнальными флагами. Через пятнадцать минут якоря ледокола лягут на покрывающие дно Тихой широколистые водоросли. Теперь ясно видны здания радиостанции и сарайчиков. На вершине мачты радиостанции ледяной ветер полощет ярко-алый флаг. Среди лающей на ледокол стаи ездовых собак видны фигуры семерых людей. Залпы с „Седова“.
Первое поселение на Земле Северной (о-в С. С. Каменева).
Зимовщики Гукера радостно приветствуют железного гостя Большой Земли. Большая Земля — так называют материк колонисты Новой Земли и зимовщики полярных радиостанций. Они ведь скоро увидят ее, увидят одетые в изумрудную хвою лесов беломорские берега.
— Ура!
— Ура!
— Ура!
Завернув носом к Британскому проливу, „Седов“ отдал якоря. Среди волн уже плывет с берега шлюпка. В ней трое мужчин в синих норвежских вязаных свитерах. Двое зимовщиков стоят на ледяном припае, махая над головами дымящимися винтовками. Первым на „Седова“ взбирается по штормтрапу плотный старичок с пышной рыжей бородой. Но у старичка глаза только что окончившего школу-семилетку, щеки нежно-розовые. Пышная борода создает поэтому впечатление маскарада. Молодой старичок — начальник советской колонии Гукера Петр Илляшевич. Шмидт обнимает и крепко целует его:
— Борода-то, борода-то! — довольно восклицает он.
Очень приятно встретить на Гукере бородатого человека. Сам обладатель роскошной черной бороды, начальник нашей экспедиции — большой почитатель окладистых бород.
— Хороша борода!
Начальник экспедиции О. Ю. Шмидт.
В ответ растрогавшемуся бородой Илляшевича Шмидту несется оглушительный хохот. Инцидент с бородой придал теплоту встрече. Вслед за Шмидтом, Илляшевича и приехавших с ним в шлюпке повара Знахарева и служителя Алексина обнимают Самойлович и Визе.
Спущенная на талях большая спасательная шлюпка легко легла на подошедший вал. Сильные удары весел погнали ее к берегу. На подмытом волнами синем льду припая пожимаем руки двум стоящим на нем зимовщикам.
Веселому, беспрестанно улыбающемуся толстяку, самому северному коммунисту, доктору колонии Георгиевскому. Неисправимому „арктику“-радисту Эрнесту Кренкелю.
Когда в прошлом году бродивший по архипелагу в поисках удобного места для радиостанции „Седов“ зашел в бухту Тихую, Кренкель сказал тоном знатока:
— Здесь зимовать вредно. Чорт возьми, красота какая!
Радист Кренкель, сменившийся с зимовки.
В этой ледяной красоте Эрнест Кренкель провел год. Полярной ночью он поставил мировой рекорд дальности радиопередачи. Он говорил по радио с адмиралом Бердом, зимовавшим в море Росса у южного полюса.
— Привет человеку с Большой Земли, — крепко жмет Кренкель мне руку. — Пожалуйста в рацию.
Прыгая с обледенелого валуна на валун, идем к продолговатому деревянному дому мимо развешанных на воткнутых в снег шестах медвежьих шкур. Их не меньше полутора десятка.