Лазарит
Шрифт:
Мартин негромко приказал: «Следуй за мной!» и направился к арке у входа в порт. Сабир последовал за ним, ведя лошадь под уздцы. Они были почти у выхода, когда впереди поднялась суматоха, появились какие-то всадники и принялись теснить конями прохожих, освобождая дорогу. Затем послышались мерные щелчки подков по каменным плитам и между пилонами арки появилась еще одна группа всадников. С первого взгляда стало ясно, что это весьма значительные особы. А во главе ехал не кто иной, как Ричард Львиное Сердце.
В лучах низкого солнца, садившегося в море и окрашивавшего все вокруг в розовые и багровые тона, король
Резко опустив голову, Мартин нырнул в толпу и попытался смешаться с ней, стать как можно более неприметным. Столкнуться с заклятым врагом так близко — все равно что заглянуть в лицо собственной смерти. Это было ошеломляюще и оглушающе страшно. Мартин старался успокоиться, взять себя в руки и двигаться неторопливо, чтобы ничем не привлечь внимания.
Ко всем бесам! Этот загорелый под южным солнцем надменный тамплиер с его холодными серыми глазами даже не взглянул в сторону Мартина. А он обливался ледяным потом от страха, словно сейчас тот снова, как когда-то, произнесет одно-единственное слово: «Жги!»
Немного успокоившись, Мартин принялся наблюдать за происходящим.
Рыцари столпились вокруг Плантагенета, а тот указывал им на военные суда, заполонившие всю открытую часть гавани и видневшиеся на рейде, — основную часть флота крестоносцев. При этом он что-то живо обсуждал с магистром де Сабле и маршалом де Шампером, все остальные молча слушали. Впрочем, расслышать слова Ричарда становилось все труднее — находившиеся в порту крестоносцы, заметив короля-победителя, приветствовали его громогласными восклицаниями, которые вскоре слились в оглушительный хор: «Ричард! Ричард! Слава Ричарду Львиное Сердце!»
Некоторое время Плантагенет как бы не обращал на это внимания, поглощенный разговором с тамплиерами, но затем с улыбкой обернулся к толпе, оперся на луку седла и вскинул руку в приветственном жесте. Воины разразились ликующими воплями.
Кричали все — и обступившие короля и его свиту крестоносцы, и моряки на кораблях, и торговцы. К ним присоединились жители Акры, вдруг вспомнившие, что по милости этого правителя город не подвергся разграблению. От адского шума кони ржали и метались, а всадники едва справлялись с готовыми обезуметь животными. Разросшаяся толпа все напирала, и ее едва удерживали на расстоянии от короля стражники-копьеносцы.
Ричарду возносили славу и французы в голубых накидках с лилиями, и англичане, и люди маркиза Конрада, и пулены короля Гвидо. Перед ними был тот, кто, поклявшись за месяц завершить мучительную двухлетнюю осаду, сдержал свое слово. Стоило только лишь взглянуть на этого величайшего из рыцарей-паладинов в короне, как вмиг оживали надежды на победу, на возрождение христианского королевства, на право вознести молитву у Гроба Господня, на царство небесное, в конце концов!
Ричард,
Плантагенет невольно взглянул в сторону Темпла, где, словно филин в дупле, все еще укрывался, без конца жалуясь на неисчислимые хвори, его союзник Филипп Французский. Слышит ли он?
Между тем стало очевидным, что никакого обсуждения планов, ради которого, собственно, Ричард и явился в порт вместе с советниками и орденскими братьями, не получится. Люди слишком возбуждены, и унять их нет никакой возможности. Поэтому он развернул коня и поскакал к Королевскому замку, а толпа потянулась за ним, благословляя и восхваляя.
Мартина толкали со всех сторон, но Сабиру каким-то чудом все еще удавалось держаться рядом. Он даже шутливо шепнул приятелю — вот, мол, самый подходящий момент, чтобы метнуть в предводителя крестоносцев кинжал.
— И быть растерзанным толпой на месте, — негромко отозвался Мартин. — Для всех этих людей король Ричард — надежда и слава. Они боготворят его.
Доказательств не требовалось — достаточно было взглянуть на то, что творилось вокруг. И все же Сабир был ошеломлен воодушевлением, царившим в Акре, и всеобщей верой в успех похода и полководческий гений короля-предводителя. Опустив голову в темной чалме, он на небольшом расстоянии следовал за Мартином, пока тот не остановился у неприметного духана в переулке за собором Святого Андре. Некогда Мартин сиживал тут со своим соименником-аскалонцем, чье имя и дела он ныне присвоил себе.
Хозяин в заведении был все тот же, но теперь вместо травяного чая посетителям подавали пиво и прочие хмельные напитки, причем гораздо лучшего качества, чем прежде, когда торговля вином велась из-под полы. За низкими столиками восседали преимущественно солдаты-христиане, но были здесь и сарацины-горожане, собравшиеся в кружок вокруг кальяна. Пробовали, пусть и неумело, покуривать кальян и крестоносцы, отчего в низком полутемном помещении стоял густой сладковатый запах сгоравших на углях трав и специй.
Хозяин едва ли мог опознать Мартина в его нынешнем облачении, но тотчас распорядился, чтобы лошадь Сабира поставили в конюшню, а сам умчался выполнять заказ: Мартин велел подать себе вяленой рыбы и светлого пива, а своему приятелю — миску куриной лапши с тушеными овощами и чистой прохладной воды.
— Здесь нас никто не потревожит, Сабир, поешь спокойно, ибо выглядишь ты изможденным.
Сабир и впрямь осунулся, его тюрбан и полосатый халат были нечистыми и измятыми, а щеки покрывала многодневная щетина. Наспех пробормотав нечто, долженствующее заменить молитву, он с жадностью накинулся на еду. Как только он управился с лапшой, Мартин велел подать еще и слоеных пирожков с зеленью и сыром. Теперь Сабир ел сдержанно, искоса поглядывая в противоположный угол, где загулявшие солдаты, напоив местного жителя, с хохотом учили его осенять себя знаком креста.