Лавондисс

Холдсток Роберт

Сам Райхоупский лес виднелся вдали: плотное переплетение летней зелени, поднимавшееся из желто-красных кустарников. Деревья казались гигантскими, а полог над ними — непроницаемым. Одной стороной огромный непроходимый лес тянулся к холму; другая терялась в живых изгородях, торчавших из него как ноги.

Мистер Уильямс положил руку на плечо Таллис:

— Быть может, я могу пойти с тобой?

Таллис покачала головой и пошла вдоль Ручья Охотника к тому месту, где впервые повстречала мистера Уильямса — к высокому, сожженному

молнией дубу, одиноко стоявшему посреди поля, в стороне от плотной ограды из деревьев. Ствол дерева, почти мертвый, был расколот посередине и образовывал что-то вроде узкого стула.

— Старый Друг, — сказала Таллис, как нечто само собой разумеющееся. — Я часто прихожу сюда, подумать.

— Прекрасное имя, — сказал мистер Уильямс, — но немного прозаичное.

— Имена есть имена, — заметила Таллис. — Они существуют. И люди находят их. Но они не изменяют их. Не могут.

— Вот тут, — тихо сказал мистер Уильямс, — я с тобой не согласен.

— Как только имя найдено, его невозможно изменить, — запротестовала Таллис.

— Можно.

Она посмотрела на него:

— Ты можешь изменить мелодию?

— Если захочу.

— Но тогда... тогда это не мелодия, — слегка смущенно сказала она. — Мелодию рождает только первое вдохновение!

— Неужели?

— Я не пытаюсь спорить, — тихо сказала Таллис. — Ну, просто... если ты с самого начала не воспринимаешь имя как дар — или изменяешь то, что услышала или узнала — разве тогда оно не становится слабым?

— Почему? — так же тихо спросил мистер Уильямс. — Ты сама говорила, что дар — это не то, что слышишь или узнаешь... дар — способность слышать и узнавать. Вещи становятся твоими с того мгновения, как они пришли к тебе, и ты в состоянии сделать из них мелодию, вазу, картину... все что угодно, потому что они стали твоими. Это то, что я делаю с музыкой.

— И то, что я делаю с историями, по твоим словам, — заметила Таллис. — Но... — она заколебалась, — но мои истории — они настоящие. Если я изменю их... они превратятся... в ничто. В детские сказки. Верно?

Мистер Уильямс посмотрел на летние поля, на заросший деревьями земляной вал на Барроу-Хилл и покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Однако, по-моему, в том, что ты называешь детскими сказками, есть много правды.

Он опять посмотрел на нее, улыбнулся и облокотился на расколотый ствол Старого Друга; в его глазах заплясали веселые искорки.

 — Говоря об историях, — сказал он, — и особенно о Старом Запретном Месте...

И, едва сообразив, что сказал, тут же шлепнул себя по губам:

— Ради бога, извини.

Таллис округлила глаза и покорно вздохнула.

— И что с историей о нем? Ты обещала рассказать ее два дня назад...

— Только один.

— Хорошо, один. Но я бы очень хотел услышать его перед тем, как...

Он

замолчал и нерешительно посмотрел на девочку. Он подозревал, что она не обрадуется его словам.

— Перед тем, как что? — озабоченно спросила Таллис.

— Перед тем как мне придется уехать, — тихо ответил мистер Уильямс.

— Ты хочешь уехать? — пораженно спросила Таллис.

— Я должен, — ответил он, виновато пожав плечами.

— Куда?

— В одно очень важное для меня место. И мне предстоит долгий путь.

Какое-то время она молчала, потом ее глаза слегка затуманились.

— Куда именно?

— Домой, — ответил он. — Туда, где я живу. В сказочное место, которое называется Доркинг. — Он улыбнулся. — Туда, где я работаю. Я должен работать.

— Но разве ты не на пенсии? — печально спросила Таллис.

Мистер Уильямс засмеялся:

— Бог с тобой, композиторы не выходят на пенсию.

— Почему? Ты же очень старый.

— Всего двадцать шесть! — возразил мистер Уильямс, поглядев на дерево.

— Восемьдесят четыре!

Он мгновенно перевел на нее взгляд.

— Кто-то рассказал тебе, — с подозрением сказал он. — Ты не могла угадать так точно. Но все равно композиторы не выходят на пенсию.

— Почему?

— Потому что музыка... она продолжает приходить.

— О. Поняла...

— Рад, что ты поняла. Вот почему я должен ехать домой. Я вообще не должен быть здесь. Никто не знает, что я здесь. И мне нужно дать отдохнуть больным ногам. Вот почему я хочу, чтобы ты сдержала свое обещание и рассказала мне об... — Он вовремя оборвал себя. — Расскажи мне об этом странном месте, которое такое старое и такое запретное. Расскажи мне о СЗМ.

Таллис озадаченно посмотрела на него:

— Но эта история еще не кончилась. На самом деле она только началась. И я знаю из нее всего несколько кусочков.

— Тогда расскажи эти кусочки мне. Сейчас. Ты обещала. А обещание — это долг, который надо платить.

Лицо Таллис — прекрасное, веснушчатое и полное печали — на мгновение стало детским, карие глаза сверкнули. Потом она моргнула и улыбнулась, ребенок исчез, вернулась озорная и почти взрослая девушка.

— Ну хорошо. Садись на Старого Друга. Вот так... Начали. Тебе удобно?

Мистер Уильямс поерзал в объятиях дерева и честно объявил:

— Нет.

— Хорошо, — сказала Таллис. — Тогда я начинаю. И не прерывай меня! — резко добавила она.

— Я даже дышать не буду, — пообещал он.

Она отвернулась, потом опять медленно повернулась к нему, выразительно посмотрела и слегка приподняла руки, как бы подчеркивая свои слова.

— Однажды, — начала она, — жили-были три брата...

— Не очень оригинально, — с улыбкой пробормотал мистер Уильямс.

— Не прерывай меня! — резко сказала она. — Правило. Ты обещал.