Лавка
Шрифт:
Хоенфридбергский марш— это гимн войне. Предполагаю, дорогие читатели, что навряд ли кто из вас помнит текст, мелодию и ритм этого марша. В одном куплете марша рассматриваются возможные издержки солдатского ремесла: Прощай, Луиза, не плачь, роднуля! / В цель попадает не каждая пуля, / А если б каждая попадала, / У королей бы солдат не стало…
Когда я, человек, переживший две мировых войны, вывожу на бумаге успокоительную строчку: В цель попадает не каждая пуля,она кажется мне такой же гнусной, как и недавно вычитанная где-то фраза: «После нанесения атомного удара следует,
Хотя учитель Хайер собственноручно размножает Хоенфридбергский марш,при исполнении не обходится без накладок. В последней строчке куплета, который я только что процитировал, недостает не то двух, не то трех нотных знаков. То ли сочинитель текста чересчур размахнулся по части слов, то ли композитор пожадничал по части звуков. А может, они поссорились. А может, и вовсе незнакомы. Во всяком случае, учителю Хайеру приходится пролить немало пота, чтобы внушить босдомским тенорам и басам, что последнюю строчку, которую Хайер переписал следующим образом: У прусских королей бы солдат не стало,следует с учетом нотного дефицита петь так: У прусс короле бы солда не стал…
Истина выясняется незадолго перед концертом. Учитель Румпош знает этот текст и устанавливает, что его подчиненный чересчур опруссачился,на самом деле надо петь не у прусских королей,а просто у королей,отсюда и неизбежная недостача в нотах. Понятие самокритикатогда было еще не очень распространено, но учитель Хайер и не ждет определяющих понятий, он даже не прибегает к лицемерному закатыванию глаз, он честно говорит: «Это ж надо, как я с пруссаками влип».
Значит, с перепиской нот мы покончили. Но после этого учитель Хайер желает выяснить, кто может работать лобзиком. Девять мальчиков тянут руки. Выпиливание по дереву в те времена считается очень модерновымзанятием, как сказали бы нынче на современном полуамериканском жаргоне. Учитель Хайер намерен выпиливать вместе с нами после уроков наглядные пособия. Если бы он это сразу сказал, объявилось бы от силы два-три добровольца. Правда, участие в изготовлении наглядных пособий есть дело добровольное, но поди откажи учителю, которому предоставлено право официально засвидетельствовать, прилежно ты занимался или лентяйничал. Вдобавок мне до смерти любопытно, как можно делать наглядные пособия с помощью лобзика.
Оказывается, вот как: мы должны выпилить провинцию Бранденбург, рельефную географическую карту, хребет Флеминг и нижнелаузицкий пограничный вал, сделав их волнистыми прямо как стиральная доска, а долины рек Шпрее, Хафель и Нейсе в виде бороздок, по которым можно водить пальцем.
Работа затягивается на много дней. В завершение мы снабжаем надписями горы и реки и даем городам те имена, каких они заслуживают. Когда теперь, в зрелые годы, которых у меня остается все меньше, я езжу в Лейпциг и переваливаю через Флеминг, я всякий раз удивляюсь, до чего точно и аккуратно господь вылепил этот хребет, да и ушло у него на всю работу минут, верно, пять, не больше, а нам на изготовление грубого, деревянного Флеминга понадобилось несколько недель.
В большинстве людей притаилась цель их жизни, а цель эта — произвести потомство, схожее не только телом, но и характером с виновниками своего бытия, и выходит, что люди из
Племянницу периодически демонстрируют учителю Хайеру, как стимул и как обещание. Милости просим, но только пусть господин соискатель сдаст сперва два оставшихся экзамена. Другими словами, со свадьбой придется погодить, а до той поры учителю Хайеру нужен какой-нибудь заменитель родного сына, на котором можно упражняться в отцовстве. Хайер проделывает надо мной всевозможные эксперименты, к примеру вычерчивает мелом на школьной доске схему бензинового мотора и объясняет нам, как этот мотор работает.
— Эзау, ты можешь повторить, что я сказал? — спрашивает он.
Я могу, при повторении я допускаю только одну ошибку, назвав выхлопной газ угарным газом.
Ах, как мне становится грустно, когда я вспоминаю свою неустрашимую память тех дней! Теперь в моей памяти сплошь зияют провалы, что в свою очередь приводит к семейным скандалам, поскольку я порой утверждаю то, чего не было, — это во-первых, а во-вторых, я давно уже не помню, как функционирует мотор, и вообще — вообще, как я уже говорил, мне становится очень грустно.
Учитель Хайер намерен сделать из меня учителя, затем, может быть, чтобы иметь впоследствии доверенное лицо, с которым можно будет основательно обсуждать радости и горести учительского ремесла. Он спрашивает меня, не испытываю ли я желания перейти в городскую школу, поскольку там я могу научиться большему, чем в Босдоме.
— Уж и не знаю, как я им там покажуся! — отвечаю я.
Учитель Хайер заводит речь про городскую школу и с моими родителями, он говорит, что у меня есть все данные.А данные — это, может быть, мое неосознанное стремление увидеть за предметами больше, чем повсюду принято, да еще моя неустрашимая память.
Но учитель Хайер явно меня переоценивает, я имею в виду десятитомное собрание Гёте, у каждого тома — красный кожаный корешок. Хайер вынимает из десятитомного ряда один том, и теперь маленькая полка зияет темной раной. А вынул Хайер Поэзию и правду.
Я нимало не испуган. Я и с Тарзаном,который был полуобезьяна-получеловек, справился в два счета, а уж с Гёте-то я и подавно справлюсь. Хайер называет Гёте человеком высоких душевных качеств.В «Основах наук» изображен памятник Гёте и Шиллеру в Веймаре. Я много раз смотрел на эту картинку, читал подпись к ней, но фамилию великого Вольфганга, или Вольфхена— так его порой называли возлюбленные, всегда произносил, как она пишется: Гоете. Благодаря вмешательству Хайера я и по сей день говорю Гёте.