Лавина
Шрифт:
Матильда вернулась в скромном, доходящем до щиколоток домашнем платье цвета красного вина и босиком — ну прямо женщина-ребенок из сказки.
— Вы себе так ничего и не налили. Сейчас я вам принесу. Наш домашний напиток… Я рада, что вы здесь. Сегодня это не случай, а предопределение, ведь после смерти Хайнриха я больше не бывала в «Короне». Иногда мы сидели с ним там, не часто… Хайнрих вытягивал под столом ноги и курил сигару.
Пока она что-то смешивала за столиком, я не переставал думать об одном и том же: он и она. Он и она. Куколка в руке великана. Бёмер, весивший килограммов сто, наверное, мог носить ее на одной вытянутой руке.
Я пригубил приятный горьковатый напиток.
—
— Только шапочно. Только шапочно. Встречался с ним всего один раз.
— Это меня удивляет, ведь он часто говорил о вас. Вашу жену я однажды видела на фотографии, вместе с сыновьями Хайнриха, она, кажется, много лет была у них няней. У меня, знаете, хорошая зрительная память на лица. Вас я впервые увидела на кладбище, когда вы стояли рядом со своей женой. Хайнрих по-доброму отзывался о ней, не часто, но по-доброму. Знаете, у нас не было друг от друга секретов. Я знаю также, что близнецы регулярно навещают вашу жену и отводят с ней душу. Хайнрих всегда несколько иронически рассказывал об этом. Бедные близнецы, они продадут завод. Эти фантазеры ничего в таком деле не смыслят. Так бывает со всеми, кому дома слишком хорошо живется. Ведь по отношению к своим сыновьям Хайнрих не был скаредным.
— Судя по вашей квартире, по отношению к вам он тоже не был скупым, — сказал я.
Она подняла брови, бесцеремонно оглядела меня с головы до ног, потом слегка улыбнулась.
— Не слишком любезно с вашей стороны. Хайнрих однажды сказал мне, чтобы я, когда его не станет, в случае необходимости обратилась за помощью к вам…
— Ко мне? — воскликнул я. — Ко мне? Но ведь я разговаривал с господином Бёмером лишь раз в жизни, может быть, всего минут пять.
— Ну и что? Разве так важно, как часто и как долго? Я ведь только сказала, что Хайнрих вас ценил, иначе он не дал бы мне этого совета.
— Вы видите, я и так сбит с толку, — пробормотал я. — Хайнриха Бёмера больше нет. Почему же вы не последовали его совету и не связались со мной сразу?
— Неужели не можете этого понять? Я любила его и все еще люблю. Я хотела похоронить себя, но сегодня, когда вы неожиданно оказались рядом, вдруг поняла, что мне нужен человек, с которым я могу поговорить. Сейчас я уверена, что Хайнрих предвидел свою близкую смерть — или как там говорится. Ведь за день до смерти, будучи здесь и сидя в кресле, в котором сидите вы, он сказал: «Киска, — так он меня называл, — Киска, если со мной что случится, ты обеспечена по всем юридическим правилам. Когда меня уже не станет, ты услышишь об одном адвокате, так что за свое будущее не бойся». Я и не боюсь, но живу теперь с фотографией, а придет время, когда я опять заговорю с людьми. Поэтому я и попросила вас ко мне подняться. Мне хочется рассказать вам одну историю. Вы не торопитесь? Она довольно длинная. Прошу вас.
Я покорно остался, утратив всякую власть над собой.
Хайнрих Бёмер и Матильда Шнайдер впервые встретились более четырех лет тому назад в коридоре четвертого этажа административного здания перед дверью в святая святых Бёмера. Матильда несла кипу папок с бумагами в секретариат и была так поглощена своим делом, что не заметила крупного мужчину, вышедшего в этот момент из дверей, и натолкнулась на него. От неожиданности она выронила папки; несколько неподшитых бумаг закружились по коридору.
В тот день исполнился ровно месяц, как Матильда пришла ученицей в канцелярию фирмы Бёмера. Зачислением на службу она была обязана, с одной стороны, тому, что ее отец был председателем производственного совета, с другой стороны, прокурист Гебхардт поддержал просьбу Матильды о зачислении на службу, надеясь, что Шнайдер
— Осторожнее, нескладеха! — отчитал Бёмер ученицу.
Матильда, опустившись на колени, спокойно собирала бумаги и при этом бесстрашно поглядывала на незнакомого мужчину.
— А что я должна делать, если вы торчите здесь, как пень среди поля, — вспылила она. — Я пожалуюсь на вас шефу.
На какой-то миг Бёмер просто онемел, потом крепко схватил Матильду за руку и, несмотря на сопротивление, повел через приемную в свой кабинет. Там он грубо швырнул ее в кресло, так что у нее из рук опять выпали папки и шлепнулись на пол. Вытянувшись перед ней во весь свой рост, он сказал:
— Ну, жалуйтесь. Шеф — это я. Как тебя звать?
— Матильда, — ответила она.
— Я буду звать тебя Киской, — сказал Бёмер.
И в тот же день Матильда Шнайдер стала любовницей своего шефа. Тогда ей было шестнадцать лет. Даже если бы Хайнрих Бёмер захотел, он не мог бы отступить, но он не хотел пойти на попятную, потому что бесконечно привязался к Матильде и покорился ей. Не долго думая, он по истечении трехмесячного испытательного срока расторг с ней договор как с ученицей. Отец Матильды, будучи председателем производственного совета, не видел никакой возможности опротестовать увольнение, поскольку юридически и с точки зрения трудового законодательства к нему было не придраться. Шнайдер мог бы просить Бёмера о снисхождении, но этого не позволяла ему гордость. Если бы уволили другого ученика, он бы лично заступился за него перед Бёмером, даже в самом безнадежном случае.
Об уходе Лапочки, как Матильду уже через несколько дней прозвали на службе, сожалели, однако решения Бёмера всегда считались правильными и справедливыми. Матильда как пришла, так и ушла, и скоро в заводоуправлении о ней забыли.
На Принц-Фридрих-Карл-штрассе Бёмер снял и обставил для нее квартиру. Когда Матильде исполнилось восемнадцать, он приходил к ней ежедневно, часто по многу дней не появлялся на своей вилле в долине Рура, особенно если гранд-дама находилась в Южной Франции, а близнецы — в Мюнстере и Бонне. Матильда прожила для вида в родительской квартире еще два года, а чтобы она без помех и уверток могла уходить из дома, Бёмер достал ей бумагу, свидетельствующую о том, что Матильда зачислена в частное коммерческое училище на отделение иностранных языков, где занятия проходят ежедневно с пяти до десяти вечера, кроме субботы и воскресенья.
Отец похвалил дочь за то, что она продолжала учиться, матери же это было безразлично. Она никогда не питала нежных чувств к дочери, которая, по ее выражению, украла у нее молодость. Уже тогда мать Матильды была всецело поглощена своими сердечными делами. Для Манфреда Шнайдера, напротив, женой были завод, партия, профсоюз, а кроме того, он был активным членом разных обществ.
Благодаря обману, придуманному Бёмером, Матильда могла тайно встречаться с ним в квартире на Принц-Фридрих-Карл-штрассе. В день своего восемнадцатилетия она окончательно уехала из дома, лишь изредка навещала родителей, скрывала свое новое местожительство, короче, просто исчезла. Она жила в городе свободно и открыто, но для всех, кто ее знал, оставалась недосягаемой. Она порвала дружбу со школьными товарищами и прежними соседями и целиком посвятила себя человеку, которого любила.