Лавина (сборник)
Шрифт:
Она решила поработать, работа всегда возвращала ей состояние равновесия с внешним миром. Подвинула начатую статью о Зубаткине. Статья называлась «Убийцы». Это название показалось лобовым и бездарным. И вообще вся она, Вероника Владимирцева, — бойкая и пробивная, может, даже умная, — но к таланту эти качества не имеют никакого отношения. В таланте главное — интуиция, а не мозг. Мозг — это ум. А интуиция — подсознание. Гении и женщины должны быть интуитивны.
Вероника отодвинула статью. От каждой строчки к лицу поднималась бездарность, как запах рыбы из кухни. Ее переполняло отвращение к себе,
Вероника посмотрела на часы. Было ровно девять. Двадцать один ноль-ноль. Вполне можно успеть.
Вероника метнулась к зеркалу. Вымыла лицо и на чистую кожу стала класть вечерний грим: золотые тени. Темные румяна. Зеркало льстило ей до неправдоподобности. Оттуда глядела другая Вероника — интуитивная и гениальная. Ее перетряхивал внутренний озноб.
Подошла Аня и тоже стала краситься. Вероника не обращала внимания. В ней билась потребность: видеть. И было непонятно: то ли кровь пульсирует в горле, в губах, то ли это «видеть… видеть… видеть…».
— Ты куда? — отвлекся от газеты Алеша.
— Потом скажу, — пообещала Вероника.
— Потом можешь не говорить.
Вероника открыла дверь и вошла в ресторанный зал. Она сразу увидела банкет Пяткина и пошла к длинному столу в углу ресторана. Раздался дружный хруст. Это хрустели шейные позвонки выворачиваемых шей. На Веронике было черное вечернее платье. Главным в этом платье было его малое присутствие. Оно было короткое и открытое, держалось ни на чем, на каких-то планочках и перепоночках.
Егоров не увидел ее первого появления. Он сидел во главе стола, склонив тяжелую бычью голову, смотрел в стол. Когда он пил, в нем просыпался Тюнька, вздымалась какая-то черная вода и начинала ломать берега. Но это бывало позже. А сейчас чувство вины перед всем миром.
Он поднял глаза и увидел журналистку, почти голую, накрашенную, как в театре. Егоров решил, что напился. Так не может быть. Она глядела на него не отрываясь, держа бокал возле лица. Глаза притягивали, втягивали. Ему показалось: он поехал со столом в эти глаза.
— За диссертацию! — сказал Петраков.
— А что за нее пить? Плохая диссертация, — простодушно объявил Марутян.
— Ты все говоришь правильно, но нарушаешь условия игры, — бесстрастно заметила жена Пяткина. — Или ругай и стой за дверью. А если сел за стол — помалкивай.
Кто-то засмеялся, но Егоров заметил, что мама Пяткина огорчилась. Он поднялся с бокалом в руках.
— Внутриутробные дети слышат и понимают. У них свой слух и своя память.
Глаза продолжали тянуть так сильно, что Егоров покачнулся. Пришлось взяться рукой за стол. Мысли сбились. От ее глаз было никуда не деться. Он тряхнул головой и бросил свое лицо в ее сторону. И его синие в белых лучах полетели в ее карие в золотой пыли. Над столом как будто протянулись провода высокого напряжения. Грохнула музыка, тоже какая-то электрическая. Марутян пригласил Веронику танцевать. Она пошла с ним в трепыхающийся круг, стала его частью. Но из-за плеча Марутяна искала егоровское лицо. Она уже без него жить не могла. Она снова стала реликтовым листком, а Егоров водой. Она впитывала эту воду каждой клеточкой, оживала. И все остальное рядом с этим отодвинулось далеко, уменьшилось до точки: ссоры, статьи, примирения, Анина болезнь. Стыдно сознаваться, но даже Анина болезнь в эту минуту была меньше той космической энергии, которой, может быть, и заряжается все живое на Земле.
Музыка кончилась. Она подошла к нему и села рядом.
— Как тебя зовут? — спросил Егоров.
— Вероника.
— Ты неправильно произносишь свое имя. Вероника. — Он сделал ударение на «о». — От слова «Верона».
Вероника вспомнила, что Верона — это итальянский город, в котором разыгрывалась одна из шекспировских трагедий.
Петраков наполнил их рюмки.
— Я видел, как она на тебя смотрела, — сказал Петраков. — Знаешь, что она от тебя хочет? Чтобы ты на ней женился.
Вероника покраснела. У нее было чувство, как будто ее схватили за руку в чужом кармане.
— А ты женись, Коля, — продолжал Петраков. — Послушай меня. Я уже старый. Женись, а то будешь потом по одному чулку давать, чтобы за вторым приходили. Она тебя любит. Она ради тебя всех пошлет. Потом другого полюбит и тебя пошлет.
Егоров слушал внимательно, склонив бычью голову. Выпил то, что налил ему Петраков, и устремил глаза впереди себя. Он вспомнил своего пробного сына, детей в реанимационной, попивающую жену. Что будет с ними со всеми?
— Нет. — Егоров качнул головой. — Я не могу.
— Ну и дурак, — заключил Петраков.
— Дурак, — согласился Егоров.
Вероника констатировала, что он от нее отказался. Она даже не огорчилась в первую минуту, просто констатировала сей факт: он выбросил ее листок из своей воды. Но этот реликтовый листок не погибнет. Он, правда, не живет. Погружается в спячку. Но не погибает. То, что недавно отодвинулось, стремительно вернулось на место. Анина болезнь выдвинулась на крупный план, загородила егоровские глаза.
— У меня к вам дело, — спокойно сказала Вероника.
— Я слушаю. — Егоров сосредоточился.
— Не здесь. И не сегодня. Давайте завтра.
— Хорошо. Приходите ко мне на работу.
— Если можно, на нейтральной территории. Скажем, в Доме журналистов. В семнадцать ноль-ноль. Вам удобно?
— Вполне.
— Вас туда не пустят без меня. Я буду ждать вас у входа.
Есть места, где он главный, а есть места — где его без нее не пустят. Это был еле заметный щелчок по носу. Унижение за унижение.