Лавина (сборник)
Шрифт:
— И это все?
— Все.
— Вы считаете, что усталость достаточная причина для…
— Для чего?
— Ну хорошо. Я отвезу вас в гостиницу.
Теперь обиделся он. Ехали отчужденные.
Днепропетровск праздновал юбилей ВЛКСМ, и все гостиницы оказались забиты комсомольцами двадцатых годов, тридцатых и так далее, вплоть до семидесятых. Мест не было. Ночевать было негде. Уехать тоже было нельзя, Тамара наметила на завтра встречу с корреспондентом,
— Я могу пригласить вас к себе, — сказал Юра несколько официально. — У меня есть раскладушка.
Тамара молчала.
— Что все-таки происходит? — тихо потребовал Юpa, обегая ее лицо своими дымными глазами.
Что она ему скажет? Он для нее — и этот Юра, и тот. Первый. Она не могла себе представить, что тот Юра кем-то ее заменил. Прижизненная замена. Это все равно что увидеть себя в гробу. Как об этом скажешь?
Тамара промолчала.
Юра жил на краю города в деревянном доме. Дом был длинный, два сруба, придвинутых один к другому. Это была частная постройка, принадлежащая Юриным родителям. Видимо, когда-то, в плохие времена, половину дома продали, и сейчас в этой половине жил тот самый сосед, к которому слетались все птицы и ушла жена. Каждая половина имела свой вход, но, должно быть, Юра часто встречался с женой на приусадебном участке.
Вошли в дом. В доме было две комнаты и кухня. Юра тотчас отправился на кухню и поставил чайник. Тамара обошла комнаты. В одной стоял стол и стул, в другой — раскладушка.
— Просторно у вас, — заметила Тамара.
— Жена всю мебель забрала. И всю посуду, — просто объяснил Юра.
— А на чем вы едите? На газете?
— Почему? Одна тарелка у меня есть. И одна вилка. Сейчас будем ужинать.
Юра достал из маленького висячего холодильника домашнюю колбасу, малосольные огурцы величиной с мизинец, помидоры — крупные, громадные, как маленькие дыни. И бутылку вина.
— Откуда это у вас? — поразилась Тамара.
— Мама вчера принесла.
— А где мама?
— Она в центре живет. Замуж вышла год назад, к мужу переехала.
— А сколько ей лет?
— Пятьдесят. Она на семнадцать лет старше меня. Так приятно видеть ее счастливой.
Значит, Юре — тридцать три, — посчитала Тамара. На пять лет моложе.
— Они вместе учились в институте. Первая любовь. Потом жизнь развела, а теперь соединила, — пояснил Юра историю своей мамы.
Тамара подумала: у любви не так уж много вариантов. Поэтому варианты часто повторяются, только г разными людьми.
Чайник тем временем вскипел. Юра взял таз, налил туда горячую воду, разбавил холодной.
Тамара сидела на табуретке,
— Вы что, собираетесь ноги мыть и воду пить? — спросила Тамара.
— Воду пить не буду. Но усталость как рукой снимет. Вот увидите. А завтра я оболью вас водой из колодца.
— Мне нельзя. У меня радикулит.
— Радикулит лечат холодом.
Он стал растирать ее ступни сильными осторожными руками. Тамара не смущалась, ей было совершенно спокойно в его доме. Овечка разъединила их, создала дистанцию, и эта дистанция была уместна и удобна.
— А теперь пройдитесь! — скомандовал Юра.
Она пошла босая по кухне, оставляя темные мокрые следы. Ноги казались легкими. Если прыгнуть — зависнешь. Так, наверное, чувствуют себя космонавты в состоянии невесомости.
Юра разлил вино по стаканам. Выпили. Легкость пошла от ног вверх. У Тамары слегка закружилась голова, именно от этой легкости. Колбаса была свежей, пахла чесноком. Помидоры не резали, а ломали, и на разломе они искрились белым, как арбузы.
Петько уплыл куда-то в ирреальность, будто ничего этого «николы не було». Как та собака, которую то ли отравили, то ли нет. Всегда была ясность, чистота, деревянная изба, арбузные помидоры, заботливый ангел с правильным лицом.
— Ас кем вы разговаривали? — спросила Тамара.
— Где? — Он перестал жевать.
— Возле машины.
— Когда?
— Возле суда.
— А-а… — вспомнил Юра. — Это Римка. Жена Рудика.
— А Рудик кто?
— Мой институтский товарищ. Он сейчас барменом работает.
— Почему? — спросила Тамара, хотя ее совершенно не интересовала судьба Рудика.
— Надо жену кормить и трех детей.
— У этой девочки трое детей? — поразилась Тамара.
— Да. А что? Ей тридцать пять лет.
— Она вам нравится?
— Кто?
— Римка.
— Так она жена моего приятеля, — повторил Юра, и Тамара поняла, что жен приятелей он не рассматривает. И не видит. Это прикладное к приятелю и самостоятельного значения не имеет.
Тамара как бы поднялась из собственного гроба. Впереди — целая жизнь, по которой можно идти легкими чистыми ногами. Как будто темя ее не заросло в младенчестве. Надежда хлынула прямо в голову. Это было невыносимо. Тамара опустила лицо и заплакала.
Юра не мешал. Он как сидел на подоконнике, так и остался сидеть.
— Плачь, если хочешь, — разрешил он, переходя на «ты». — Но вообще учти — жизнь придумана не нами, и придумана здорово. Тот, кто ее придумал, — не фраер. А мы ее сами портим. Берем и портим. Вот этими руками. — Он протянул красивые умные руки, показал Тамаре.