Лава
Шрифт:
– Не знаю... Иногда мне кажется, что ничего уже не будет: ни света, ни птиц, ни цветов, ни солнца, ни тебя - ничего! И тогда мне становится страшно. Я не хочу лишиться всего этого, Максим!
– зрачки ее расширились.
– Ты стала часто думать о смерти, малыш!
– Я нежно обнял ее за плечи, и попытался заглянуть ей в глаза.
– Да, - без улыбки согласилась она.
– Последнее время, я очень много думаю об этом (она почему-то побоялась произнести роковое слово). Особенно по ночам. Здесь ужасные ночи! Смотрю в темноту и думаю, думаю... Ты спишь, а я все думаю... И страх все больше охватывает меня! Ведь если нашим душам суждено жить на Земле, то куда же они денутся здесь,
– Она испытующе посмотрела на меня, словно, только сейчас сделала это важное открытие.
– Им не в кого будет вселиться снова, а значит, мы с тобой умрем по-настоящему?
Я молчал, не зная, что ей ответить.
– Ну... ведь здесь тоже живут люди...
– Но здесь не Земля, Максим, не Земля!
– горячо возразила она, и ее громадные глаза наполнились такой горечью и отчаянием, что я спохватился. Осторожно спросил:
– Ты хочешь домой?
– Хочу!
– быстро сказала она, и в ее голосе прозвучало упрямство капризного ребенка, совсем не знакомое мне.
– Я хочу умереть на нашей Земле! Среди ее полей, в ее травах, под ее небом! Я хочу возвращаться туда снова и снова! Ведь я еще ничего не успела сделать в своей жизни для Земли, для людей. Что вспомнят обо мне?.. Да и будут ли вспоминать вообще?
– с горечью усмехнулась она.
– Да с чего ты взяла, что мы будем здесь до самой смерти?!
– не выдержал я, и с досады стукнул кулаком по подлокотнику своего кресла.
– Я знаю... я чувствую это!
– совсем тихо промолвила она и замолчала, глядя на далекий горизонт.
Я не нашелся, что ответить ей на это, и лишь еще больше расстроился. Совсем недавно такая веселая, теперь Юли сидела, не проронив ни слова, и только упрямая морщинка, обозначившаяся на гладком лбу между бровей, выдавала ее невеселые мысли. Когда на горизонте появилась узкая темная полоса, Юли немного встрепенулась, и, указав на нее пальцем, спросила:
– Что это?
– По всей видимости, город.
– Я сверился с картой на дисплее.
– Да, здесь должен быть город. Невеселое название -Аполлион!
– Действительно, - согласилась Юли, и как-то странно посмотрела на меня.
Я понял, что мои слова прозвучали подтверждением ее мыслей о смерти. Чтобы самому не думать об этом, стал всматриваться в приближающийся горизонт.
Спустя полчаса весь город был, как на ладони. Приземистые, прямоугольные дома с плоскими крышами и стенами из белого песчаника образовывали узкие улочки, переплетавшиеся ходами лабиринта. К восточной окраине города почти вплотную примыкали густые леса, изгибавшиеся крутой дугой и уходившие на юг, к отдаленным горным хребтам, горевшим на закатном солнце недобрым алым огнем. Где-то за ними, если верить карте, должна была располагаться южная столица Гивеи.
Странно, но город, к которому мы приближались, с высоты нашего полета казался каким-то безжизненным. Как ни всматривался я, нигде на еще освещенных солнцем улицах не видел ни людей, ни повозок, ни каких-нибудь других признаков жизни. Мертвый город... Я слышал, что здесь, в южных провинциях, такие встречаются нередко. Люди уходили с обжитых мест в поисках лучшей жизни и уже не возвращались больше назад. Вот и стояли эти мертвые селения, продуваемые ветрами, внушая скорбь и страх...
Я вдруг поймал себя на мысли, что невольно снова вернулся к теме обреченности и смерти. Что это со мной? В это время Юли настойчиво затрясла мою руку. Я недоуменно посмотрел на нее, и удивился еще больше, увидев ее испуганные глаза.
– Что? Что случилось?!
– Смотри!
– Она указала рукой куда-то в сторону приборной панели.
Взглянув в указанном направлении, я почувствовал, как колючий
Едва указатель достиг критической трехсотметровой отметки, как вспыхнула, и замигала красная лампочка в сопровождении отрывистого сигнала тревоги. Юли смотрела на меня широко раскрытыми испуганными глазами, прося помощи. Но если бы я знал, что с нами происходит! Лихорадочно перебирая тумблеры на приборном щитке, я почувствовал, как холодный пот струиться у меня по лбу. Оранжевый квадратик миновал критическую отметку и неуклонно полз вниз.
– Пристегни ремни!
– прохрипел я и, видя, что в растерянности и оцепенении Юли не может пошевелить рукой, сам защелкнул замки на ее кресле.
Едва я успел откинуться на спинку сидения и вжать голову в плечи, как стремительный вихрь подхватил меня, бросил куда-то вверх и в ту же секунду я увидел темнеющее вечернее небо у себя над головой, затем изогнутую дугой линию горизонта, словно залитую кровью. В следующую секунду я почувствовал резкий толчок, - это раскрылся парашют. Огляделся по сторонам, насколько это позволяло посадочное кресло. Юли катапультировалась чуть раньше, и сейчас купол ее парашюта был прямо у меня под ногами. А где же гравиплан? Я поискал его глазами, но не увидел. Лишь мгновение спустя, по звуку оглушительного взрыва и ослепительной зарнице за спиной понял, что гравиплана больше нет.
Теперь все мое внимание было сосредоточено на Юли. С замиранием сердца я следил за тем, как ее парашют приближается к земле. Вот, наконец, мягкий толчок, облачко пыли, подхваченное ветром, и громадный белоснежный купол стал медленно опадать, ложась на сухую землю. Я приземлился метрах в пятидесяти от нее. Непослушными от нетерпения пальцами отстегнул ремни и со всех ног бросился к ней.
Юли все еще сидела в кресле, потрясенная случившимся. Я помог ей разомкнуть замки, заглянул в ее глаза.
– С тобой все в порядке?
Она посмотрела на меня бессмысленным взором, и вдруг разразилась громкими рыданиями, давая разрядку накопившемуся напряжению.
– Ну-ну!.. Не надо!.. Все хорошо, - пытался успокоить ее я, крепче прижимая к своей груди и нежно гладя по волосам.
– Слышишь? Все хорошо!
– Что... что это было, Максим?
– все еще захлебываясь рыданиями, спросила она.
Хотел бы я знать! Но, чтобы не волновать ее еще больше, спокойно, как будто речь шла о пустяке, ответил:
– Видимо, какие-то неполадки в управлении. Здесь такое часто встречается. Успокойся! Все уже позади.
Она подняла ко мне лицо, посмотрела покрасневшими от слез глазами. Спросила, всхлипывая:
– Как же нам теперь быть?
– Ничего, как-нибудь доберемся.
Я осмотрелся. Темнело. Ночь наступала стремительно и неуклонно. Нужно было что-то предпринимать. Заброшенный город казался вполне подходящим местом для ночлега, но какое-то, до конца не осознанное предчувствие, предостерегало меня входить в него. В конце концов, пересилив себя, я поднялся на ноги. Положение наше было не из лучших: ни рации, ни пищи, ни воды. При мне остался только пистолет с запасной обоймой, да несколько сигнальных ракет. Окажись мы в подобной ситуации на Земле, помощи долго не пришлось бы ждать, - по аварийному сигналу личного датчика нас вскоре нашли бы через спутник, и эвакуировали на ближайшую спасательную станцию. Здесь же, на разоренной войной планете, такое было невозможно. До нас никому не было дела, и полагаться приходилось только на себя. Ожидать, что кто-то вдруг появится помочь нам в этом безлюдном пустынном районе, значило тешить себя несбыточными надеждами.