Ластики

Роб-Грийе Ален

Хозяин только успевает зажечь свет, как в кафе входит бедно одетый маленький человечек, в грязной шляпе и слишком тесном… Это тот тип, который уже приходил вчера утром, в это же время. Он задает тот же вопрос, что вчера:

– Могу я видеть месье Уоллеса?

Хозяин медлит с ответом: он не знает, что было бы более неприятно жильцу – чтобы его сейчас беспокоили или чтобы он упустил человека, который ищет его со вчерашнего дня. По выражению лица этого человека не скажешь, что он пришел с добрыми вестями.

– Он наверху, можете подниматься.

Комната на втором этаже, в конце коридора.

Маленький человечек со страдальческим лицом направляется к двери в глубине зала, на которую ему указали. А хозяин не обратил внимания, какая у него необычная походка – упругая, неслышная.

Гаринати прикрывает за собой дверь. Он находится в узкой прихожей, куда проникает слабый свет через квадратик матового стекла над другой дверью, напротив, которая ведет на улицу. Прямо перед ним – лестница. Вместо того чтобы подняться, он идет по коридору к двери и бесшумно открывает ее. Он выходит на улицу. Уоллес там, наверху, это все, что ему нужно было знать.

Сегодня он его не упустит; он сможет доложить Бона обо всех его передвижениях. В последние дни начальник обоснованно выражал ему свое недовольство и презрение. Бона не стал даже обсуждать с ним ликвидацию Альбера Дюпона, лесоторговца, которую произвел вчера «месье Андре». Отличная работа, судя по всему.

Однако его собственная работа на поверку оказалась не такой уж плохой. Профессор действительно умер: он видел труп. Просто у него разыгралось воображение. Сделанный им выстрел и вправду был смертельным.

Бона будет недоволен, когда узнает (он всегда все узнаёт, раньше или позже), что Гаринати, вместо того чтобы следить за специальным агентом, пустился в опасное предприятие: весь вечер искал по городским больницам и клиникам труп Даниэля Дюпона.

Он видел покойника собственными глазами. Больше он не совершит такой ошибки. Не позволит себе вот так, без малейших оснований, усомниться в правоте Бона. Будет с готовностью выполнять его приказы. Сегодня надо повсюду, как тень, следовать за этим Уоллесом. Это не слишком трудно.

Не так уж долго осталось: Уоллес уедет из города первым же поездом. Он сидит на краю кровати, опираясь локтями на колени, закрыв руками лицо. Он снял ботинки, которые ему жмут: он столько ходил, что ноги распухли.

Эта ночь его совсем вымотала. Он повсюду следовал за генеральным комиссаром, который сразу же взял дело в свои руки и пустил в ход свой авторитет. Во время ночных переездов Уоллес не раз засыпал в машине. А вот Лоран, заполучив наконец недостающий ему труп, напротив, воспрял духом; он проявил такую активность, какой Уоллес не ожидал от него, в особенности начиная с половины девятого, когда ему сообщили об убийстве лесоторговца-миллионера.

Сам Уоллес больше ничем не занимался. Он остался с комиссаром, потому что не получил иных распоряжений.

Когда он позвонил в Бюро, трубку взял сам Фабиус. Уоллес доложил о результатах командировки и спросил, нельзя ли ему вернуться на прежнее место. Он просто хотел опередить события: после этой неудачи его бы все равно не оставили на таком ответственном участке работы. Следователям он на данный

момент не нужен, поэтому утром можно вернуться в столицу.

Он и так устал, устал до предела, а в памяти то и дело всплывают часы, минуты злополучного дня: «…а если бы тогда я подумал о… а если бы я был…» Он гонит от себя навязчивые мысли, нетерпеливо встряхивая головой. Все равно ничего уже не поправишь.

Сорок три умножить на сто четырнадцать. Четырежды три – двенадцать. Четырежды четыре – шестнадцать. Шестнадцать и один – семнадцать. Сорок три. Сорок три. Два. Семь и три – десять. Четыре и три – семь. Семь и один – восемь. Восемь и один – девять. Четыре. Четыре тысячи девятьсот два. Другого выхода нет. «Четыре тысячи девятьсот два… Это не дело, сынок. Сорок девять квадратных сантиметров: а надо, понимаете ли, минимум пятьдесят».

Один-единственный квадратный сантиметр – вот какой малости ему не хватило.

У него остается еще два миллиметра, которые он никак не использовал. Два последних, крошечных миллиметра. Два квадратных миллиметра сна… Это немного. Серо-зеленая вода в каналах прибывает, поднимается, выплескивается на гранитные набережные, заливает улицы, наполняет город тиной и чудовищами…

Уоллес встает: если он будет сидеть тут неподвижно, он и вправду заснет. Он хочет достать расческу из внутреннего кармана пиджака, но руки его плохо слушаются: взяв футляр с расческой, он роняет бумажник, из которого выпадает несколько документов. На удостоверении личности он сфотографирован таким, каким был некоторое время назад; он подходит к туалетному столику и сравнивает свое отражение в зеркале с фотографией: бессонная ночь сразу состарила его и восстановила сходство. Фотографию можно не менять, надо только отпустить усы. Нельзя сказать, что он низколобый, просто у него волосы низко растут.

Убирая документы в бумажник, он не находит билета на поезд. Он проверяет, не остался ли билет на полу у кровати, роется в карманах, опять заглядывает в бумажник. Он припоминает, что в течение дня видел билет в бумажнике. Наверно, он выронил его, доставая деньги. Этот билет был еще и единственным свидетельством того, в котором часу он прибыл в город.

Во время телефонного разговора Фабиус отреагировал на происшедшее не так бурно, как опасался Уоллес. Он даже не дослушал до конца доклад своего агента. Шеф уже переключился на другое дело, на сей раз речь шла о будущем преступлении, которое должно свершиться сегодня вечером, и притом в самой столице – так, по крайней мере, он считает.

Уоллес принимается за бритье. Он слышит гортанный смех владелицы магазина – скорее раздражающий, чем вызывающий.

– Мне скоро надо будет идти…

«Иногда бывает, что убийцу упорно ищут…» Упорно ищут убийцу, а преступление не было совершено. Упорно ищут… «где-то очень далеко, а между тем достаточно повернуть руку к себе…» Откуда эти слова?

Это не смех владелицы магазина: шум доносится откуда-то снизу – вероятно, из кафе.

Антуан очень доволен своей шуткой. Он осматривается кругом, желая убедиться, что все присутствующие ее оценили. Один только аптекарь не рассмеялся. Он говорит: