Ластики

Роб-Грийе Ален

– Вы сказали, что раненый Дюпон со второго этажа позвал старую экономку; но для того, чтобы она при своей глухоте его услышала, он должен был крикнуть достаточно громко. А между тем доктор утверждает, что в результате ранения он очень ослабел, почти потерял сознание.

– Да, я знаю. Похоже, тут есть противоречие; но, быть может, у него хватило сил пойти за револьвером и позвать на помощь, а затем, ожидая «скорую помощь», он потерял много крови: на покрывале кровати осталось большое пятно. Так или иначе, когда приехал доктор, он еще был в сознании, если сказал, что не разглядел лица стрелявшего. В газетной заметке что-то напутано: это после операции он не приходил в сознание. Впрочем, вам, конечно, надо повидаться с этим доктором. Следовало

бы также попросить разъяснений у этой особы, мадам… (он заглядывает в папку) мадам Смит; ее показания были не очень внятным: она долго и с массой подробностей рассказывала какую-то историю об испорченном телефоне, которая, по крайней мере на первый взгляд, никак не связана с преступлением. Инспекторы решили подождать, пока она успокоится; они даже не стали говорить ей о смерти хозяина.

Секунду оба они молчат. Затем разговор продолжает комиссар, неторопливо разминая большой палец руки:

– А знаете, он вполне мог покончить с собой. Он выстрелил из револьвера – один или несколько раз, ранил себя, но не убил; затем, как часто бывает, он передумал и стал звать на помощь, попытавшись выдать неудачную попытку самоубийства за нападение. Или же – и это больше похоже на него – он подстроил все заранее и сумел нанести себе смертельную рану, после которой можно было прожить еще несколько минут, распустив слух о своей гибели от руки убийцы. Вы скажете: неимоверно трудно так точно рассчитать последствия пистолетного выстрела; но он мог выстрелить во второй раз, пока экономка ходила за доктором. Это был странный человек, странный во многих отношениях.

– Эти гипотезы можно проверить, если выяснить, под каким углом были выпущены пули, – замечает Уоллес.

– Да, иногда это возможно. Мы должны еще получить от экспертов заключение о пулях и о револьвере предполагаемой жертвы покушения. Но лично у меня есть только свидетельство о смерти, присланное доктором сегодня утром; пока что это единственный достоверный материал, которым мы располагаем. Подозрительные отпечатки пальцев могут принадлежать кому угодно: мало ли кто мог прийти в течение дня без ведома экономки. Что касается задней двери, о которой она говорила инспекторам, то ее мог распахнуть ветер.

– Вы и вправду думаете, что Дюпон покончил с собой?

– Я ничего не думаю. Я нахожу это не вполне невозможным, согласно полученным мною сведениям. Свидетельство о смерти составлено по всей форме, однако в нем нет никаких указаний на характер раны, повлекшей за собой смерть. А показания, данные вчера вечером доктором и экономкой, как вы могли заметить, ничего не проясняют на этот счет. Вам первым делом надо будет уточнить все эти детали. В случае необходимости можете даже затребовать дополнительные данные от столичного судебно-медицинского эксперта. Уоллес говорит:

– Ваша помощь, безусловно, облегчила бы мне эту задачу.

– Можете рассчитывать на меня, дорогой мой. Как только вам понадобится кого-то арестовать, я пришлю вам двух-трех крепких парней. Я с нетерпением буду ждать вашего звонка: звоните по прямой линии, сто двадцать четыре – двадцать четыре.

Улыбка на румяном лице становится еще шире. Маленькие ручки лежат на столе, ладони разогнуты, пальцы расставлены. Уоллес записывает: «К.Лоран, 124-24». Прямая линия с чем?

И снова Уоллес чувствует себя одиночкой. Проезжает последняя группа велосипедистов, направляющихся на работу; оставшись один у поручней возле моста, он отказывается и от этой ненадежной опоры, пускается в путь по безлюдным улицам в направлении, которое он себе избрал. Может показаться, что его миссия никого не интересует: двери остаются закрытыми, ни одна голова не высовывается из окна, чтобы взглянуть на него. Тем не менее его присутствие здесь необходимо, ведь кроме него этим убийством никто не занимается. Это его расследование; его прислали сюда издалека, чтобы он привел дело к благополучному завершению.

Комиссар, как и рабочие

сегодня утром, смотрит на него с удивлением – быть может, даже с враждебностью – и отворачивается, считая, что выполнил свою часть работы. Уоллесу нет доступа за кирпичные стены, туда, где разыгрывается эта история; своими рассуждениями комиссар стремится убедить его, что это совершенно невозможно. Но Уоллес верит в успех. Пусть на первый взгляд дело представляет для него особую трудность – в этом городе он чужой, не знает ни местных секретов, ни хитростей, – он убежден, что его прислали сюда не зря; как только удастся найти зацепку, он не мешкая двинется прямо к цели.

Для очистки совести он спрашивает:

– А что бы сделали вы, если бы продолжали расследование?

– Оно не по моей части, – отвечает комиссар, – поэтому его у меня и забрали.

– Чем же, с вашей точки зрения, должна заниматься полиция?

Лоран еще быстрее растирает руки.

– Держать преступников в определенных рамках, более или менее четко указанных законом.

– Ну и что же?

– Этот субъект не вписывается в наши рамки, его нельзя отнести к обычным преступникам. Здешних я знаю: все они у меня в картотеке, и, как только они забывают о требованиях, налагаемых на них обществом, я их арестовываю. Если бы один из них убил Дюпона в целях ограбления или по заказу какой-нибудь политической партии, то неужели, по-вашему, через двенадцать часов мы бы еще только гадали, не самоубийство ли это? Этот район не так уж велик, и здесь уйма осведомителей. Не всегда нам удается предотвратить преступление, бывает, что преступник ударяется в бега, но обычно он как минимум оставляет след, а все, что у нас есть на этот раз – неизвестно чьи отпечатки и сквозняки, распахивающие двери. От наших агентов здесь толку не будет. Если, как вы уверяете, мы имеем дело с террористами, то они, конечно же, избегают лишних контактов; в этом смысле руки у них чистые, более чистые, чем у полиции, которая поддерживает столь тесные связи с теми, за кем она наблюдает. У нас между честным полицейским и преступником существует целый ряд посредников. На них и основывается наша система. К несчастью, выстрел, сразивший Дюпона, был сделан из другого мира!

– Но вы ведь знаете, что не бывает безупречных преступлений, где-то непременно должен быть изъян, который надо найти.

– И где искать? Не обманывайте себя, дорогой мой: здесь поработали специалисты, почти все явно было просчитано заранее; однако даже те немногочисленные улики, которыми мы располагаем, бесполезны, поскольку дополнить их решительно нечем.

– Этот случай уже девятый, – напомнил Уоллес.

– Да, но согласитесь: лишь политические взгляды жертв и время смерти позволили нам поставить все случаи в один ряд. Хотя, в отличие от вас, я не очень-то уверен, что это сближение оправданно. Но даже если мы предположим, что это так, все равно мы почти не продвинемся: скажем, сегодня вечером в нашем городе произойдет десятое политическое убийство, такое же загадочное, и что мне это даст? А у центральных служб шансов на успех не больше, чем у меня: у них та же картотека и те же методы. Они забрали у меня труп, я отдаю им его тем охотнее, что, по вашим словам, у них есть еще восемь, и они не знают, что с этими трупами делать. Еще до вашего прихода мне казалось, что данное расследование не под силу здешней полиции, а ваше присутствие окончательно убедило меня в этом.

Несмотря на решимость комиссара, Уоллес все же не сдается: можно было бы допросить родных и друзей жертвы. Но и здесь Лоран не видит никакой надежды:

– Говорят, что Дюпон вел весьма уединенный образ жизни, в компании книг и старой служанки. Он почти не выходил из дому и редко принимал гостей. Были ли у него друзья? Родственников, насколько известно, у него не было, если не считать жены…

Уоллес удивлен:

– У него была жена? А где она находилась в момент преступления?