Лашарела
Шрифт:
Протянув руки к иконе, молился Лаша. Не зная, на что надеяться, он хотел верить в христианского бога и в его милосердие.
В комнату проник перезвон церковных колоколов. Звонили все колокола, большие и малые. В церквах служили молебен о спасении маленького царевича.
Лаше казалось, что далекий колокольный звон проливает мир в его душу, возносит его над земными треволнениями.
У окна грустно стояли Гварам Маргвели и Турман Торели. Вдруг Гварам что-то шепнул Турману и вышел из покоев.
Скоро он вернулся в сопровождении дворцового священника и дьякона. Священник размахивал на ходу кадилом. Запах ладана заполнил комнату. Окропив царевича святой водой,
Когда был окончен обряд причастия, он взял из рук дьякона книгу в богатом переплете.
— Вот, государь, Книга царств. Государыня просила! — пробормотал он и положил книгу на стол. Затем осенил крестом комнату, отошел в угол и тихо зашептал молитву.
Лаша невольно кинул взгляд на богатую чеканку переплета: на нем был изображен коленопреклоненный царь Давид. Он играл на лире и пел псалмы. Позади иудейского царя возвышалась отвесная скала. На вершине ее стояло одинокое дерево с пышной кроной. Укрывавшиеся в ветвях райские птицы внимали песнопениям пророка.
Плененные псалмами Давида, в полете своем застыли в облаках ангелы; птицы изогнули шейки; газели, навострив уши, остановились над пропастью; тигр, застигнутый песней, замер в прыжке; цветок склонил головку над ручьем. Все обратились в слух и, затаив дыхание, как заколдованные слушали царя Давида.
Художник с неповторимым мастерством вычеканил все это по золоту, придав драгоценному металлу удивительную выразительность.
Лаша сразу же признал работу Бека Опизари, и рука его потянулась за книгой.
Он раскрыл ее там, где была заложена широкая шелковая тесьма. Прекрасные миниатюры украшали каждую страницу книги.
Внимание Лаши привлекла заглавная буква «Д»: художник мастерски соединил двух павлинов, их высокие шеи перевились, коготки крепко сцепились с коготками. Шеи и грудки у них были написаны голубой краской, а крылья и лапки — желтой с вкрапленными красными точками. По черному фону павлиньих хвостов шли желтые разводы с синими кругами.
Георгий долго смотрел как зачарованный на работу художника, восхищенный его терпением, выдумкой, чувством цвета и умением сочетать краски.
Но вот Георгий приступил к чтению:
«И послал господь Нафана к Давиду, и тот пришел к нему и сказал ему: в одном городе были два человека, один богатый, другой бедный. У богатого было очень много мелкого и крупного скота; а у бедного ничего, кроме одной овечки, которую он купил маленькую и выкормил, и она выросла у него вместе с детьми; от хлеба его она ела и из чаши пила, и на груди его спала, и была для него, как дочь…»
На миг царь поднял голову. Перед его глазами возник образ седовласого старца. Вот, оказывается, откуда взял свою притчу Чалхия Пховец, пришедший наставить царя на путь истины.
— Читай громче, государь, дай мне тоже послушать, — попросила Лилэ.
Царь вновь повторил прочитанное. Лилэ, бледнея, слушала его, не отрывая глаз от больного сына.
«…И пришел к богатому человеку странник, и тот пожалел взять из своих овец или волов, чтобы приготовить обед для странника, который пришел к нему, а взял овечку бедняка и приготовил ее для человека, который пришел к нему. Сильно разгневался Давид на этого человека и сказал Нафану: жив господь! Достоин смерти человек, сделавший это. И за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания. И сказал Нафан Давиду: ты — тот человек. Так говорит Господь, бог Израилев: Я помазал тебя в царя над Израилем, и Я избавил тебя от руки Саула, и дал тебе дом господина твоего и жен
Лаша прервал чтение. Он вспомнил дворец Давида Строителя, разрушенный землетрясением, поврежденную фреску, по которой прошла трещина, вспомнил Лухуми. «Грешен, господи, грешен», — прошептал он, перекрестился и взглянул на сына. Мальчик лежал без движения и тяжело дышал. Лаша не знал, как он мог читать в эти тяжелые для него минуты, но нечто такое, что было сильнее его, заставляло его читать дальше.
«И пошел Нафан в дом свой. И поразил Господь дитя, которое родила жена Урии Давиду, и оно заболело».
Лаша вздрогнул, волосы, казалось, зашевелились на голове его. Он вздохнул тяжело и снова обратился к красиво выведенным строкам:
«И молился Давид богу о младенце…»
— Отврати, господи, не карай! — вскричала Лилэ и, рыдая, упала перед иконой.
У Лаши покатились слезы из глаз, он закрыл книгу.
— Неужели господь убьет моего сына за мои грехи… Владыка животворящий, не допускай этого… — шептал Лаша, не отрывая взгляда от больного.
— Всемогущий боже и ты, святой Георгий Лашарский! — произнесла Лилэ. — К тебе взываю, о покровитель горцев, заступник от врагов наших. Богатырь и воин непобедимый, предводитель неисчислимой рати, к тебе мы взываем, тебе молимся, рабы твои. Воззри на сына нашего, излечи его от хвори и облегчи боль его. Даю тебе обет, если ты уврачуешь и исцелишь его, я поднимусь на гору Лашарскую, поклонюсь святому образу твоему и принесу тебе в жертву сто коров и тысячу овец… Только спаси моего Давида!
Лилэ трижды перекрестилась, потом сняла с платья пояс, накинула его себе на шею, как вервие, а другой конец протянула Лаше. Тот послушно исполнил ее волю. Семь кругов обошли они на коленях вокруг кровати больного ребенка, вознося молитвы Лашарской святыне.
Как ведомый на заклание ягненок, следовал царь за Лилэ, охваченный горем. Он был жалок в своей покорности. Когда обряд был закончен, Лаша снял с шеи пояс. Усталый, он прилег на тахту.
Лилэ снова опустилась на колени перед распятием. Долго молилась и наконец, обессиленная борьбой отчаяния с надеждой, встала и огляделась.
Лекарь спал глубоким сном. Лаша тоже уснул над раскрытой книгой. Торели и Маргвели не было в опочивальне.
У ног царевича дремала мамка.
Сама Лилэ трое суток не смыкала глаз. Голова у нее горела, кровь тысячью молоточков стучала в виски. В глазах темнело, ноги не слушались ее.
Опустившись на ковер перед кроватью, Лилэ прижалась головой к ногам сына и сразу же уснула. Самые нелепые видения терзали ее во сне. Под утро приснился Лилэ высокий монах в черной рясе. Он открыл дверь опочивальни и подошел к Лилэ.