Лашарела
Шрифт:
Всадники остановили коней, прислушиваясь.
Вскоре на тропинке показался настоятель монастыря в парадном облачении, сопровождаемый хором монахинь в белых одеяниях. Очарование рассеялось.
Податься было некуда, и цари вынуждены были покорно принять благословение и выслушать длинную проповедь. Смиренно опустив головы, они исподтишка поглядывали на молодых монахинь.
Вдруг царская свита заволновалась, расступилась, и к ногам Лаши бросилась женщина в разорванном платье, с распущенными волосами. За подол ее цеплялись
Слуги кинулись к женщине, стараясь оттащить ее от царя.
— Не уйду! — кричала она. — Убейте на месте, не уйду! Я обо всем должна рассказать царю. Он один поможет мне. Он сын всеблагой царицы Тамар!..
Лаша взглядом остановил слуг и поднял коленопреклоненную женщину.
— Какое горе у тебя? Расскажи мне все.
— На тебя вся надежда моя, — лихорадочно-быстро заговорила просительница. — Наши господа принесли семью нашу в дар монастырю. Нам велено было ухаживать за монастырским источником. Вот и все наши повинности. И грамота у нас есть, в ней все сказано! — Женщина извлекла из-за пазухи обернутую в тряпье бумагу.
Царь развернул ее и начал читать:
«…Сие до скончания веков, твердо и неизменно и незыблемо, для всякого смертного обязательно. Сия грамота пожертвования писана нами для раба нашего хизани Хахиашвили. Жертвуем вас монастырю Шуамта для воздыхания и моления о нас и поминания душ усопших матери нашей и отца нашего. Из рода Хахиашвили по одному человеку должно обучаться мастерству украшения источника монастырского. И других повинностей вам не нести, и другого ничего от вас не требовать ни нам, ни монастырю…»
Георгий взглянул на женщину.
— И деды наши, и прадеды — все только эту службу и несли. А теперь монастырь берет с меня оброк, как с других крестьян, а я вдова, у меня пятеро сирот, где я возьму хлеб и вино, когда детей кормить нечем, голодные они у меня, раздетые и разутые… — запричитала она и снова бросилась в ноги царю.
Настоятель побледнел.
Лаша снова обратился к грамоте.
«Положено сие нами навсегда, и никто — ни родня, ни потомки наши не вправе нарушить или изменить волю нашу. А ежели кто попытается, смертный грех на душу возьмет…»
Царь громко прочитал последнюю фразу и сурово взглянул на настоятеля.
— Почему же ты нарушил эту дарственную, отец?
— Не знал я, царь-батюшка! Без моего ведома кто-то стал требовать с них оброк, — залепетал настоятель.
— Знает он, все знает! — закричала женщина. — Я хотела жаловаться епископу, так он не допустил…
— Отныне вдову Хахиашвили освобождаю от ухода за монастырским источником и от всяких иных повинностей. А настоятель ответит перед царем и католикосом за нарушение закона, а за то, что преступил волю покойных, пусть господь с него взыщет! — заключил Георгий, трогая коня.
— Да живет вечно наш царь! Бог вознаградит тебя за
Комнин бросил ребятишкам горсть монет и поехал вслед за Лашой.
Некоторое время они ехали молча.
Спутники царя громким шепотом одобряли царское решение. Особенно горячо выражал свою радость Лухуми. Он и раньше считал Георгия справедливым и добросердечным государем. А теперь царь показался ему истинным защитником бедных и угнетенных. Были в свите и недовольные, но они не решались выразить своего недовольства вслух.
Посрамленный настоятель сказался больным, и его отвезли в монастырь на арбе.
Между тем в хоре недосчитались двух монахинь. Подозревали, что их увез с собой кахетинский эристави, сопровождавший царя, но доложить об этом и без того разгневанному владыке не решались.
Главный егерь устроил в тот день большую охоту с множеством гончих и борзых.
Царский шатер раскинули на опушке леса под могучим дубом. И пока загонщики гнали зверя, цари развлекались игрой в шахматы.
За шатром стояли оседланные кони. Все были наготове в ожидании сигнала о том, что кабан поднят.
У входа в шатер, закованный в железные латы, стоял Лухуми.
Он весь обратился в зрение и слух. Вот уже третий раз появляется возле дуба паренек лет шестнадцати, одетый в лохмотья. Он внимательно разглядывает не то самого Лухуми, не то богато убранных царских коней и потом скрывается за деревьями.
Еще в Алазанской долине приметил Мигриаули этого парня. Он все время, не отставая, следовал в некотором отдалении за свитой.
Лухуми замечал, что при всяком удобном случае мальчик пытается подойти поближе к коню трапезундского кесаря. Караковый жеребец Комнина при этом ржал и бил копытами оземь. Паренек тотчас отходил и на некоторое время куда-то исчезал.
Поведение его, замеченное и другими слугами, не вызывало подозрений, ибо на коня, на котором гарцевал Комнин, заглядеться было не мудрено.
Стройный и поджарый, словно борзая, жеребец и впрямь выглядел красавцем. Пышный хвост ниспадал до самых щеток, густая грива волнами переливалась по крутой шее, а караковая шерсть блестела, как зеркало. Он выступал горделиво, медленно, высоко поднимал свои длинные ноги и почти незаметно и плавно набирал такую скорость, что казалось, летел по воздуху, не касаясь земли.
Мальчишка снова выглянул из-за деревьев и нерешительно направился к Лухуми. Тот, подняв с земли копье, шагнул ему навстречу. Паренек подошел поближе, с опаской оглядываясь по сторонам.
— Ты ведь дядя Лухуми? — шепотом спросил он.
— Да, Лухуми. А чего тебе?
— Я из Велисцихе, Карума Наскидашвили. — Мальчик улыбнулся сквозь слезы.
— Вон какой стал большой! Я и не узнал тебя! — похлопал его по плечу Лухуми. — Что же ты здесь делаешь?
— Помоги мне, дядя Лухуми! Одна надежда на тебя…