Ларочка
Шрифт:
Рауль выслушал возмущенную возлюбленную молча и угрюмо. Молча же вышел из комнаты и исчез в глубинах так до конца и не прибранного лабиринта. Лариса напряженно ждала, что до ее слуха вот-вот донесется шум скандала.
Но было тихо.
Лариса, прислушиваясь, в очередной раз переживала факт огромности этого «дома», на его просторах могли бы разместиться, наверно, даже несколько скандалов, ничуть не мешая друг другу. Не то что их блочная гродненская хрущоба.
Стало даже тревожно, когда отсутствие Рули стало затягиваться. Скандал, насколько себе представляла Лариса, вещь скоротечная. Сидеть просто
Но что же делать?
Вытащила зачем-то из-под кровати свой чемодан, смахнула с него пыль. Ей вдруг стало обидно и тоскливо. Вот она, эта пыль, это единственное общее, что они накопили с Рулей за все эти месяцы.
Дверь за спиною открылась. В дверном проеме стоял Руля:
– А… собираешься. Правильно.
Лариса резко встала, отчего голова у нее закружилась.
– Что правильно?!
– Собирай вещи.
Она молчала.
– Что стоишь? Мы уходим!
– Погоди.
– Чего годить! Маман наговорила тебе такого…
Лариса снова сказала:
– Погоди.
Ей трудно было все объяснить. Например, то, что чемодан она достала лишь для того, чтобы продемонстрировать глубину возникшего кризиса, а выезжать из этого пыльного дома она не желает. Если мадам возьмет свои слова обратно, если она хотя бы сделает вид, что не говорила все это или что говорила это в шутку, Лариса готова остаться. Но как выразить в словах эту тонкую психологическую фигуру, особенно в тот момент, когда Руля в порыве справедливого, но неконструктивного гнева рвется вон. Он стал запихивать в открытый чемодан подаренные им Ларисе тряпки.
22
По одной из застенчивых улочек, что ведут вверх от Цветного бульвара к Сретенке, поднималась парочка пешеходов, на которую обращали бы внимание многие, будь движение тут оживленнее. А так только пара старух и пара котов были свидетелями того, как Рауль и Лариса приблизились к месту своего нового обитания. Рауль шел впереди с недовольным выражением лица, а Лариса – сзади с распухшим, как лицо от слез, чемоданом.
Они почти не разговаривали, потому что оба были недовольны тем, что произошло. Рауль был расстроен поведением матери, Лариса – тем, что вынуждена была покинуть почти уже подготовленное ею для нормальной жизни жилище. Раулем двигала оскорбленная гордость – его выбор был семейством неуважен. Эта женщина была ему нужна такая, как есть, что бы там они про нее ни плели, родственники. Сам этот выезд с вещами из дома был для него тектоническим сдвигом в судьбе. Он не мог объяснить размер своей жертвы Ларисе, а она считала этот подвиг глупостью. Лариса никак не могла смириться тем, что для отстаивания гордости необходимо было отказаться от такого количества проделанной работы.
– Здесь, – сказал Рауль, и они вошли в укромный четырехугольный двор, образованный стенами нескольких семиэтажных зданий, безучастно устремленных куда-то вверх. Во дворе чахли клен, куст и остов «Запорожца». – Нам сюда.
Рауль указал на двухэтажную кирпичную хибарку, притулившуюся в углу двора. Вид у нее был бомжовый, как будто она скрывалась здесь от ментов.
Обошли темную, видимо вечную, лужу перед входом, Рауль достал из кармана ключ, вскрыл дверь неприязненным движением, как нарыв. Изнутри хлынуло…
– Чем это пахнет? – спросила Лариса, недоверчиво пряча свой чемодан за спину, опасаясь за судьбу своего фирменного гардероба в этой клоаке.
– Это… ну… вроде как мастерская, – сказал Рауль, не отвечая на
– Здесь никого нет, – удивилась Лариса, когда они вошли и осмотрелись.
– Здесь никого нет, но он здесь живет.
– Он художник?
– Да нет, черт его знает, чем занимается, был археолог, что ли.
Посередине стояла толпа бутылок, припорошенных пылью. Если бы Ларисе довелось до того побывать в Китае и посмотреть на парад знаменитых терракотовых воинов, она бы заметила, что бутылочный парад его очень напоминает. Все бутылки были одинаковыми – из-под вина, емкостью 0,7 литра – и стояли стройными рядами.
– Форма борьбы с хаосом, – пояснил Рауль, поймав ее взгляд.
Вся остальная жизнь мастерской располагалась как бы на отшибе по отношению к выстроенному стеклу. В темноте под лестницей, ведущей на антресоли, несколько старых, обитых железными полосами сундуков со страшными амбарными замками. Между ними медные длинногорлые кувшины, и глиняные, и полуразбитые, и пара прялок, и многочисленные вещи непонятного предназначения. У противоположной стены разложенный диван-кровать с комком окаменевшего белья посередине. Стул, покрытый, как попоной, громадным пиджаком. Пол, где не был занят бутылками, был разнообразно нечист. Окна какие-то несчастные, во дворе было так мало света, что им нечего было пропускать сквозь себя. На подоконниках маленькие свалки хлама: кисти, куски грязного картона, выдавленные, истерически выгнувшиеся тюбики – может, все-таки хозяин художник?
На выгороженной в углу кухне железная раковина в разводах масляной краски. Из крана вдруг упала капля, увесистая, как официальное приветствие.
– Здесь бардак не то что на Староконюшенном.
– Н-да.
– И я должна все тут отмыть?
– Ну, не все…
– А что, если их сдать?
– Что, что, что? – замельчил Рауль.
– Сдать эти бутылки, там рублей на сорок.
Рухнув на спину и чихнув от поднятой пыли, Руля сказал с расслабленным смешком:
– Если хочешь, чтобы тебя сдали в поликлинику для опытов, давай.
Это были годы популярности почтальона Печкина и кота Матроскина, они заменили в некотором смысле в качестве всенародного цитатника Ильфа и Петрова.
Лариса посмотрела на стоявший у дивана стул. Он страдал под наплывом лавинообразного пиджака, карманы которого лежали горизонтально на пыльному полу.
– А когда он придет?
– А кто его знает!
Лариса почувствовала себя сказочной девочкой в сказочной берлоге. А кто сидел на моем стуле? А кто смеялся над моими бутылками? А кто трахался на моем диване?!
– Ты бы помирился с мамой.
– Когда она помирится с тобой. – Рауль прыгал на одной ноге, возвращаясь в штаны.
– Как же она со мной помирится, если мы не будем видеться?
– Приберись здесь. Хотя бы чуть-чуть. Вот возьми. Магазин в этом же доме, с другой стороны. Пару пива.
– Когда ты придешь?
– Приду, приду.
Уже через полчаса после его ухода на Ларису обрушилось понимание – он никогда не придет! Ей стало страшно и страшно тоскливо. Ей бы надо было по характеру разъяриться, но она вдруг почувствовала себя обессиленной, брошенной, забытой, как этот комок серого белья. Чья-то многократная, скомканная страсть, навсегда заброшенная. Все в прошлом! Ей вспомнилась старая картина с разлагающейся от старости старухой. Нет, комок белья был страшней.