Лариса
Шрифт:
Отец снял шапку с Лениной головы, долго вертел в руках, внимательно разглядывал.
— Р-рабочий класс, стало быть, — снова улыбнулся он Ларисе. — А я тебе вон что принес, — и нетвердой рукой дотянувшись до стола, взял сверток. Неловкими пальцами стал распутывать веревочку, но пальцы не слушались, и он разорвал ее. Развернул бумагу. Там были туфли. Новые, дорогие туфли. Лариса
— Вот, бери, это тебе, — сказал отчим.
Лариса смотрела на туфли. Она не верила, что это ей куплена такая обнова.
— Бери, говорю, — уже строже сказал отчим. — За то, что Ирку любишь, — добавил он и опустил голову.
Лариса взглянула на мать.
Но что это… Почему мать так странно смотрит то на отца, то на Лариску, то на туфли? В глазах у матери слезы, но какие-то другие, незнакомые Ларисе… Может, и она обрадовалась, что у Ларисы такие туфли? А может, ей жалко, что отец отдал за них много денег? А, может, и денег не жаль, а просто она радуется, что хоть раз, да принес он что-то для старшей, вспомнил о ней… Но нет… И не об этом говорят глаза матери, не о том ее слезы…
— Раньше надо было покупать, — вдруг незнакомым, охрипшим голосом проговорила мать. — А теперь у нее вон — ботинки…
Лариса смотрит на свои ноги, и тут ей в самом деле становится обидно. Ведь она теперь будет носить только форму… А к форме разве подойдут такие туфли? Обута она теперь и одета, а сносится это, новое выдадут…
Но только на минутку сделалось грустно, радость, благодарность заполнили сердце. Ей принесли подарок! Первый в ее жизни подарок, и разве можно не радоваться!
Жаль, что пора идти. С сегодняшнего дня она подчиняется дисциплине. В восемь вечера она должна быть на месте. Завтра с утра — занятия.
Лариса держит в руках красивые красные туфли. Их жаль отдавать, но делать нечего, она протягивает их матери, она уже решила, что с ними следует делать.
— Ты их продашь, мамочка… Пока я кончу училище, то вырасту из них…
Отец смотрит на мать, на Лариску, и в глазах у него неподдельная печаль. Он начинает понимать,
— Не надо продавать, — твердо говорит он, забирая у матери туфли. Он лезет в карман, вытаскивает измятую пачку денег. — Я получку принес… Хорошую получку… Все тебе отдаю… Выпил только сто грамм… — Положил деньги на стол, потом снова как-то сник, опустил голову.
— Хорошо, мамочка, спрячь туфли, — говорит Лариса. — Спасибо вам, — повернулась к отчиму. — А пока прощайте. Мне пора.
Подошла к Лене, сняла с него свою шапку. Надела. Взяла в руки чемоданчик.
Мать положила туфли на стол, рядом с мятой пачкой денег. Обняла дочку, поцеловала.
— Иди, доченька, — сказала она. — Только не забывай нас. Приходи почаще.
— Еще бы, мамочка… — Лариса поцеловала Сережку, Леню. Подошла к кроватке, в которой спала Ирочка.
— До свидания, малышка…
Отчим сидел на стуле, смотрел, как прощалась со всеми Лариса. Она подошла к нему. Остановилась. Постояла минутку, не зная, как с ним проститься, что сказать. Потом обняла, притронулась губами к колючей небритой щеке.
— До свидания, — прошептала.
— Всего тебе, всего, — обрадованно закивал головой отчим.
— Я провожу тебя, — спохватилась мать. — Подожди, я сейчас, — засуетилась она, заметалась по комнате.
— Нет, мамочка, не надо, — торопливо сказала Лариса и выбежала из дому.
Мать, растерянная, так и осталась стоять посреди комнаты. Подошла к окошку, чтобы хоть взглядом проводить дочь.
Она увидела, как Лариса вышла из подъезда. И тут же словно из-под земли вырос — рядом с ней оказался тот самый парнишка, что приходил с Олей. Взял из рук Ларисы чемоданчик, пошел рядом.
Подперев рукою щеку, мать смотрела, как уходили они по тротуару — дальше, дальше.
«Выросла дочка… Покидает дом родной… И парни уже провожают… Ох, не рано ли», — ныло сердце матери.
Долго смотрела мать в ту сторону, куда ушла дочь. А на подоконнике цвел, горел огонек, когда-то посаженный маленькой Лариской.