Ларец
Шрифт:
– Ты мрачен нынче! Выпьем шампанского в буфетной! – рассмеялся Индриков, подцепляя приятеля под руку.
– Кто говорит о шампанском?
– Оно нынче льется рекою в доме любезного Венедиктова!
– Идемте, господа, идемте, Аделина готовится петь!
В веселых этих возгласах утонула беседа, впрочем, и без того мало Нелли понятная. Что такое семпель? Или сепмель? Что за мирандоль? Как это загибают какие-то пароли? Одна глупость!
Дом был устроен по старинке, и комнаты шли анфиладою, так, что просматривались все разом через распахнутые двери. Судя по всему, и более низкие жилые покои
Блеск сотен свечей, дробящихся в хрустале и бронзе, ослепил Нелли великолепием. Никогда еще не доводилось ей видеть вечера, уподобленного сверкающему полудню. Сиял и паркет, словно роскошный узорчатый барабан, по которому били десятки каблуков. Шум голосов плыл над толпою, словно невидимое облако, – ни слова нельзя было разобрать. Издалека звучала и музыка. Всеми цветами радуги двигались по залам нарядные люди.
Минуло несколько минут прежде, чем Нелли, оглушенная и растерянная, начала различать, что дам среди гостей не было, что музыка идет от оркестра, расположенного на увитой цветами эстраде, что с огромных эперней свисают черные грозды винограда, разложенные между пушистыми нежными персиками, что слуги в салатовых ливреях обносят гостей сластями и вином, что то там, то здесь приглашенные толпятся живописными группками вокруг небольших столиков, крытых зеленым сукном.
Боле вроде бы никто не обращал внимания на мальчика-недоросля, затесавшегося среди гостей. Нелли радовалась только тому, что лучшее детское платье Ореста – лиловый атласный камзол с красными лентами – был нов, с иголочки, верно, брат в детские годы не больно-то любил наряжаться. Очень уж роскошно глядели молодые люди вокруг.
– Пряжкой Вы изволите парик застегивать или повязкой? – доносилось до нее.
– В Париже нынче мужчины убираются в две пукли в ряд над ухом, и третью, как женщины носят, висячую за ухом!
– А кошелек сплощен с обеих сторон да близко подвязан.
Да, оставалось лишь надеяться, что немодные изъяны ее наряда объяснят малолетством. Впрочем, других реплик, связанных с бессмысленными перипетиями игры, неслось отовсюду куда больше.
– Банкомет будет Головчин!
– Головчин банкует!
Нелли протиснулась поближе к зеленому столику. Высокий морской офицер, ставши по одну сторону, взял с подноса колоду карт.
– Ставка обыкновенная!
– Понтер! Кто понтирует?
– Я! – выкрикнул румяный юноша в коротком колете кирасира.
– Понтирует Меринг!
Отчего-то слуга с подносом, заваленным плашечками карточных колод, подошел и к нему. Кирасир, ставший напротив морского офицера, также взял колоду. Нелли, которой доводилось изредка наблюдать, как Кирилла Иванович перекидывался с соседями в дурачки или Акулину, вовсе смешалась. Как же это они станут играть вместе, но притом каждый – своею колодою?
Перетасовав свои карты, названный Мерингом, прищуря глаз, быстро вытащил одну и бросил на сукно кверху рубашкою.
Головчин, в свою очередь, перетасовал свою колоду и принялся с какой-то стати ловко раскладывать ее на две кучки – справа и слева от одинокой карты противника.
Чем меньше карт оставалось в руках у Головчина, тем плотнее сдвигались вокруг столика головы следивших за игрою. Вот ерунда-то! И с чего только
– Щаслив видеть Вас в моем дому, юный друг, – чья-то рука бережно взяла Нелли под локоть.
Вздрогнув, она обернулась, чтобы встретиться взглядом со светлыми глазами цвета лимонного леденца, в прозрачной желтизне которых плавали яркие зрачки, такие огромные, что в них хотелось шагнуть, как в дверь, приветливо распахнутую в черную теплую ночь. Впервые видела она это лицо не во сне и не вдали, а на расстоянии двух ладоней от своего собственного: видела черную бархатную мушку чуть ниже высокой скулы, узкие губы, изогнутые в улыбке, открывающие жемчужную россыпь мелких зубов. Венедиктов стоял так близко, что ноздри Нелли защекотал аромат рисовой муки, осыпавшей белокурые его букли.
– Вы столь же смелы в картах, как среди бурных вод? – Венедиктов рассмеялся.
– Покуда сие мне не ведомо.
– Четверка кёр! – выкрикнул кто-то у стола.
– Экой щасливой малый Меринг!
– Меринг, мои поздравления!
– Отойдем от шума! – произнес Венедиктов, по-прежнему мягко удерживая локоть Нелли, направляя шаги к оконной нише, где стояли меж оливковыми бархатными оттоманками фрукты и вино.
– Не угодно ли отведать замечательной этой малаги? – Венедиктов приглашающе коснулся пальцами темного бокала.
– До первой бороды обещался маменьке не пить вина, – торопливо ответила Нелли. Собственный испуг, заставивший сердце заколотиться, был ей непонятен. Едва ли у Венедиктова есть причина ее отравить среди бела дня, он вить не знает ни кто Нелли, ни чего ей надобно.
– Да Вы молодец, – Венедиктов сделал мелкий глоток из второго бокала. – Куда как много глупостей делают молодые люди того только ради, чтоб показать, что уж не так они молоды. Беднягам вовсе невдомек, сколь недолговечен сей изъян! Я знал одного Сабурова, именем Ореста. Не братом ли он Вам доводился?
– Я один сын у родителей, – спокойно сказала Нелли: как странно легко лгать этому Венедиктову, легко и вроде бы даже приятно. – Родня же наша большая. Вы, верно, говорите о том Оресте Сабурове, что умер минувшим летом?
– Он умер, да.
– Отец его троюродный моему. Мне же с ним встречаться не доводилось.
– Жаль, право. Во всех отношениях превосходный молодой человек. Эти персики растут у меня в особых оранжереях. Отчего Вы их не пробуете?
– Они достойны кисти художника, – Нелли вновь ощутила, как сердце убыстряет ход. – Я еще воздам им должное, ночь вить длинна.
– Длинной этой ночью Вы станете понтировать?
– Еще не знаю.
Вот уж удивился бы, узнай, что Нелли даже и безопасна от игры, до тех пор, по крайней мере, покуда не поймет, отчего у каждого игрока своя колода! Впрочем, как ни странно, Нелли вполне могла бы сказать об этом Венедиктову прямо. Кроме той испуги, что вызывало в ней его потчеванье, Нелли ощущала себя с Венедиктовым необыкновенно вольно. Страннее того, он вызывал в ней нечто сродни доверию, в отличие, например, от отца Модеста. Мысль, что перед нею сидит, небрежно откинувши руку с темным бокалом, нарядный и веселый губитель любимого брата, вроде бы и не забывалась, но как-то ускользала от Нелли.