Ларец

Чудинова Елена Петровна

– Разве такое бывает?

– Бывает, – Надёжа старательно перекрестилась. – Есть страны, что без монастырей.

– Языческие-поганые?

– Хуже, голубка. Христианские. В стране Ангрии, хоть взять, был злой царь, что всех монахов из монастырей выгнал, а сами монастыри роздал слугам своим как дачу. Давно это было, а так и живут с той поры.

– Разве царь может быть злой? Он вить народу своему отец.

– Когда отец, а когда и подмётыш, – Надёжа вдруг вздрогнула и поднесла ладонь к губам.

– Небось у нас такого

не может сделаться, народ честной не допустит.

– Не моего то ума дело, голубка, – Надёже явственно наскучило вдруг говорить. – Пойду я, пожалуй, да и тебе надобно собираться-укладываться.

– Ты меня, может, и забудешь, а я тебя запомню, – Параша вновь протянула девочке грифелек. – Возьми не на память, а чтобы поминанье записывать. Да запиши Елену Сабурову.

– Богу только имя нужно, – Надёжа, просияв, ухватила карандаш, а затем обняла Парашу и, по-монастырски, поцеловала в плечо. В следующее мгновение ее серый платок промелькнул уже под узким оконцем кельи.

Параша свесилась с подоконника вниз: обманчиво теплая осень позолотила уже кое-где купы розовых кустов, словно колокола собора отразились в зеленой листве. В дорогу, пора в дорогу. Где-то сейчас Нелли, в Петербурхе ли уже?

Глава XXIII

Наступило Воздвиженье, и Нелли с Катей, опасаясь змей, что ползут в этот день отовсюду к своим особым лазам, уводящим на зимний сон, старались объезжать лес подальше.

– Слышь, сегодня и ночевать лучше в деревне где, – окликнула подругу Катя, силясь обогнать.

– Если найдем ее до темноты, деревню-то! – Нелли засмеялась и послала Нарда вперед. Побуждаемый к соревнованию, рванулся и Рох.

– Найдем!!

Есть ли, подумала Нелли, большее щастье на свете, чем скакать вёдрым осенним днем вперегонки по открытой дороге, вольно раскинувшейся меж полей. Вот гудит утоптанная земля, столкнувшись с тяжелой, как гора, тушей, а копыта уже оторвались от нее в долгом, долгом полете… Ах, люди-кентавры, верно в самом деле вы были, коли я слышу сейчас игру каждой мышцы, что переливается под этой лощеной шерстью, коли меня перехлестывает ликующее стремление к победе, переполняющее грудь благородного животного… Шенкеля мои сильны, и не различаю я теперь, где кончается лошадиная плоть, а где начинается моя…

– Змеи-то боятся лошадиного духу! – крикнула она на скаку, оборачивая к Кате налитое румянцем лицо.

– Так то нормальные змеи, – отозвалась Катя. – А сегодняшние, сдвиженские, вообще, сказывают, о семи головах…

– Переводи на рысь, деревня! Задавим кого, не дай Бог!

Дорога побежала медленнее. Соломенных бурых крыш было мене дюжины под старыми ивами, доступные руке ветви которых явно пошли на косые плетни между избенками. Голосов не слышалось, только квохтали куры и блеяли козы.

Катя наклонилась в седле и постучала в косой ставень рукоятью кнута.

– Кого нелегкая

несет? – Что-то застучало, и из черного проема окошка высунулась местная баба-Яга, как, во всяком случае, показалось Нелли. Быть может, это была всего лишь очень дряхлая и сердитая старуха с длинным костистым носом.

– Накормишь проезжих людей, старая? – Катя тряхнула кошелем.

Окно опустело, зато через некоторое время, изрядно долгое, стукнула подвешенная на кожаных петлях дверь. Старуха, обутая в огромные зимние валенки, и впрямь опиралась на клюку.

– А не лихие будете? – Яга недоверчиво глянула на всадников из-под руки.

– Тьфу, глупая, – рассердилась Катя, – не видишь, что ли, барина?

– Глаза не видят, не я, – шамкнула яга. – Нешто у меня барская еда найдется?

– Хлеба да печеных яиц, больше ничего и не надо.

– Куры другую неделю не несутся, а хлебушек только пушной.

– В начале-то осени пушной хлеб? Это она от злости, – оборотилась к Нелли Катя. – Еще кто, кроме тебя, есть в деревне?

– Кому ж быть, хлеб доубрать надо, время к молотьбе.

– Старая, не вводи в гнев, не видишь, нам поесть да заночевать надо. У кого в избе просторнее?

– Да кто ж у нас ночует, все в город едут.

– Какой такой город?

– Известно, Велецк.

– Велецк вроде дальше должен быть, – удивилась Нелли. – Хорошо б, конечно, Платошка, до города добраться. Тут ночь коротать радости мало. Старуха, как до Велецка прямей проехать?

– Да вон, по дороге, что через Старую Тягу, – старуха мотнула головой за огород.

– Поскакали, Платон! – Нелли ударила каблуками.

Деревушка-невеличка мигом затерялась позади. Небо сияло прохладной лазурью, и осенняя паутина поблескивала по межам.

– Ни разу еще такое место гадкое не видали, – хмыкнула Катя. – Ведь было у этой карги, все небось было.

– А, ну ее к лешему, – Нелли поправила на скаку треуголку. – Третий час пополудни. Ну правду доскачем засветло? Знаешь ведь, я кашляю в черных избах ночевать.

– А еще чишешь и сморкаешься. Всю ночь.

– Ну тебя совсем, – Нелли помчалась вперед.

Местность между тем изменилась. Леса не приблизились, но по обеим сторонам дороги то там, то здесь замелькали болотца. Одно, другое, пятое… Вот уж черная стена камышей стала сплошной, а дорога под копытами сменилась полусгнившей гатью.

– Ну, заехали… Увязнем, не дай Бог. – Катя пустила шагом.

– Слушай, Катька, где-то я слышала об этом селе… Старая Тяга… Название больно смешное, охотничье. Старая Тяга под Велецком…

– Да какая нам разница? Я другое вот вижу. Чем ближе к городу, тем дорога лучше бывает… А эту гать поди сто лет не подновляли. Не заплутали мы часом?

– Так не сворачивали же никуда, – Нелли потянулась с седла и сорвала бархатную черно-коричневую лохматку. Камышина показалась щеке прохладной и мягкой, хоть мушки вырезывай.