Ларец
Шрифт:
– Не шутишь? – Параша испуганно огляделась по сторонам, но увидала, понятно, не Гамаюнову, а только удиравшего чернокудрого мальчишку, выхватившего ее леденец.
– Ах ты, анчутка! – рассердилась Параша. – Небось цыганенок. Где ярмарка, там и цыганы.
– Катька небось за ними увязалась. Не знаешь, куда?
– В шатерку к гадалке, – Параша показала на сооруженье из до невероятия грязных ковров, растянутых на жердях. Оттуда как раз выбиралась молодка из мещанок, раскрасневшаяся не хуже собственной нарядной кофты из блестящего нестираного сатина. Верно,
– Ты за ней сходи, что ли, – Нелли наморщила нос. – В меня небось старуха вцепится, не оторвешь – известно, барин даст больше девки.
– Ишь умный барин, сам-то год назад цыганов впервой увидал! – Катя выскользнула не из палатки, а с бакалейного ряду. Черные кудри ее вились вовсе бешено, ниспадая на плечи, обтянутые серым суконцем сюртучка, а глаза весело посверкивали.
– После будем лясы-то точить, Платошка, – ответила Нелли нетерпеливо. – Пора ворочаться, такие тут дела пошли. Помнишь Ивелина Алешу, что с Филиппом мы впервой в кабаке встретили? Здесь он, а уж какая с ним штука приключилась…
Дорога до гостиницы была явственно короче рассказа, и подруги присели на скамеечку под большим ясенем. Нелли рассказала услышанное от простака Ивелина, обрисовала и происшедшую с ним печальную перемену в наружности.
– К отцу Модесту Филипп его потащил, – закончила она. – Наврал при том, что тот помещик из Камска, стало быть, фамилью другую сочинит. Не бывает, чай, Преображенских помещиков.
– Вот удача-то! – Катя, весь рассказ рисовавшая прутиком завитушки в придорожной пыли, подняла глаза. – Помнишь про барыню Трясовицу, а, Парашка? Теперь ясно, чего ей Венедиктов-то дозволил делать, чтоб молодеть!
– Ясней ясного, – отозвалась Параша.
Нелли же ясным ничего не было.
– Просто так ничего не бывает, – Катя поймала недоуменный взгляд подруги. – Если где прибыль, в другом месте должна быть непременно убыль. Может, бенгам и дана власть слагать-вычитать, а из пустого полное делать они не вольны.
– Толком говори, – Нелли начала сердиться.
– Дети в роду рождаются оттого, что старики умирают, – Параша примирительно коснулась руки Нелли мягкою ладонью. – Мы все гадали, как она, негодница, молодеет? Сладить, чтоб лета минувшие пропали, Венедиктов не может. Одно из двух. Либо ничего она не молодеет, а взаправду старая, только он ей помогает морок навести, не такой, как есть, прикинуться. Если ж тело у ней впрямь молодо, то кто-то из-за этого должен не ко времени состариться. Второе и выходит по всему. Нечистому-то духу нужно добровольное согласье. Эвон она его окрутила, он и согласился вместо нее стареть.
– Где ж согласился? – возмутилась Нелли. – Он же думает, шутка.
– А коли папенька твой подумает, что в шутку бумагу ростовщику подписывает, неужто тот с него денег не сдерет? – хмыкнула Катя. – Так и с нечистью. Согласье есть, значит, все.
– Вот любопытно, как Венедиктов это делает? – заинтересовалась Нелли.
– Надобно будет, так дознаемся. – Катя поднялась со скамеечки, отшвыривая прутик. – Главное дело, дурачина в руки достался. Так
Сие была уж полная околесица.
– Словом, так, – Нелли поднялась тоже, – отца Модеста никак не называть, покуда не услышим, чего Филипп напридумывал.
– Да уж ясно.
Сени и лестница в гостинице оказались осыпаны соломою. Со здоровенными охапками соломы в руках бегали по дверям нумеров лакеи. Нелли не враз догадалась, что сие устраивают дополнительные постели. Повезло, право, что въехали с утра поране: отцу Модесту с Филиппом и Нелли с Катей достались по комнатенке на двоих, Параша же, якобы единственная особа женского полу в их компании, поместилась в большой горнице с пятью богомолками из простых.
Один громадный соломенный пук на ногах, щеголяющих латаными сапогами, к удивлению подруг, вбежал в нумер, из коего доносился голос Роскофа.
Недоумевая, Нелли сделала подругам рукою знак погодить, стукнула костяшками пальцев в дверь и вошла, не дожидаясь ответа.
– Несказанно обязан я Вашей доброте, – разглагольствовал Ивелин, меж тем как латаные сапоги, обретшие туловище в серой ливрее и стриженную под горшок голову, хлопотали в углу, сбивая солому в кучу. – У Филиппушки уж мог бы я просить по старому приятельству разделить со мною кров, но не имея удовольствия знать Вас прежде…
– Пустое, сударь, право, пустое, – весело воскликнул отец Модест. – Ярмарки сии – сущее бедствие для мирных путешественников! Помню, как однажды в Ростове довелось мне почивать на биллиарде, укрываясь собственным плащом! Но превратности дороги – веселая память путешествия! Коли ты не из домоседов, так они и не страшат! Выпьем за дорогу!
Только сейчас Нелли приметила между всеми троими черную полбутылку шампанского вина на столике.
– Тебе не положено, юный Роман, – отец Модест лукаво глянул на Нелли. – Покуда усы не выросли!
– Ну уж, один бокал не повредит и недорослю, – вступился Ивелин. – А надолго вы в старую столицу?
– Коли Москва весела нынче, так надолго! – засмеялся Роскоф, пригубив вино. – Едем без дела, развлекаться. Ласкаюсь, ты представишь нас той… Ты, чай, догадываешься, о ком я говорю! У ней, поди, лучшее общество!
– Только самое лучшее! – горячо поддакнул Ивелин.
Лучше уж тогда не мешаться, решила Нелли, выскальзывая в дверь вослед лакею. Вино явилось не зря. Пусть их сами разбираются с Ивелиным за веселым бокалом.
Рано поутру Тверь кивнула вослед полосатою будкой, укрывавшей от мелкого дождичка хмурого инвалида. Небо тож было хмуро, но лица мужчин веселы. Ивелин ехал в бричке на казенных лошадях, и Роскоф уселся с ним.
Дождь зарядил на два оставшихся дни пути. Но ни Городня, ни Клин, пускай в прошлый раз и невиденные, не вызывали любопытства Нелли. Вероломно бросив Нарда, она забралась в карету к Параше и продремала три перегона под дорожную тряску. Все одно по стеклам струились серые водные струйки, размывая пейзаж. Теплая одежда отсырела, легкий пар вился из уст. Обрадованные сыростью, в кузов набились комары.