Ларец
Шрифт:
– Мы ж его и поймали!
– Поймала-то, положим, княжна Арина, так она там. Она ж взрослая уже по правде.
– Ну так она нам и расскажет. – Нелли чуть успокоилась, однако обида не ушла. – Парашку ты не видала?
– В тайге опять, ей теперь вовсе ни до чего дела нету.
– Так там же не растет ничего.
– Говорит, начинает, – Катя передернула плечом.
– Пойдем хоть, глянем, что да как, – Нелли вздохнула.
Единственной любопытною переменой оказалось то, что взрослые мужчины сняты были с караула, вместо них дозор несли сверстники девочек.
– Видала? – продолжала
Ноги сами привели девочек на крошечную площадь меж вифлиофикою и храмом.
– А я вчера ойротам помогала табун гнать, – Катя мечтательно улыбнулась. – Ох, хорошо! Лошадей много, мчатся тесно, словно река здешняя. Гривы по ветру плещут, ровно волны. Кажется, все на своем пути снесет, закружит, умчит! А копыта стучат, словно камни. Только одно – водную реку своей воле не подчинишь, а табун направишь куда захочешь, коли ловок да смел! Эх, мне б еще Роха сюда!
– Можно подумать, я по Нарду не соскучилась, – ответила было Нелли, да сама себя оборвала: стукнула тяжелая низкая дверь вифлиофики. По очереди вышли трое: два стражника и Сирин между ними. Руки пленного были стянуты за спиною веревкой.
Вид нещасного казался жалок. Серая бледность покрывала его чело и ланиты, красивый маленький рот кривился, словно у дитяти, готового заплакать. Шел он, словно не видя перед собою дороги, и дважды оступался.
– Эк его разобрало, – усмехнулась Катя. – Завершили они, что ль, свое толковище?
Больше, однако, наружу никто не выходил. Стражи повлекли пленника в противуположную от подруг сторону, но прежде чем шагнуть в узкий переулочек, тот зачем-то обернулся через плечо. Взгляд Сирина встретился со взглядом Нелли и неожиданно ожил, словно тот пробудился ото сна. Глаза его, полные печали, не имели просящего выраженья, какое обыкновенно бывает у людей, коим остается лишь уповать на чужое милосердие. Напротив того, он глядел сурово.
– Как с ним поступят? – негромко спросила Нелли. – Арина сказывала, что не убьют.
– Продадут в рабство монголам, – осведомленно ответила Катя. – Оттуда возврату нет. Дикие они, монголы-то, ужас. Не моются никогда, а одежу носят, покуда на теле не истлеет. Нужных мест у них нету, пакостят где приспичит, даже на людях. К шатрам их пешком не пройдешь, так загажено вокруг. И родственной приязни промеж собою вовсе не знают. Всякому человеку ничего так не свято, как мать с отцом. У монголов же другое. Как кто в семье в дряхлость вошел, везут его в овражище особый, Золотой Люлькою прозывается. Там старика и оставят, только еды-питья на первое время дадут немного. Вся овражина костьми человечьими устелена. И живут в той Люльке особые стаи собак, что человечиной кормятся. Так они, монголы-то, тех собак за священных почитают, надевают им ошейники с красными шелковыми лоскутьями. Так-то вот.
– Неужто там все-все так делают? – Нелли поежилась. – Со всей страны в один овраг свозят?
Только сейчас Нелли заметила, что они уж перешли площадь и следуют за Сириным и его стражами, чьи спины маячили в другом конце переулка.
– Не знаю, мне так местные сказывали. Может, не везде такое, а может, и яруг не один. Все одно радости мало у монголов жить. Скот пасти станет
– Нельзя человека отдавать в руки диким! – возмутилась Нелли.
– Не отдавать, а продавать, – поправила Катя. – Коли дикий деньги заплатил, так нипочем от него не сбежишь.
– Уж лучше убить.
– Может, и лучше, только здешние убивать не любят очень.
– Нельзя так поступать! Гадко это!
Нелли заметила, как идущие впереди свернули налево.
– Здесь не в бирюльки играют. – Вид Кати был на редкость рассудителен и благоразумен. – Что ж, через него всему Воинству гибнуть?
– Катька, а коли вдруг он не виноват?
– Ну, скажешь. А зачем он на змеюке летел? А из Омска для чего мчал сломя голову? И кто ж там тогда душегубствовал, коли не он?
Что говорить, доводы были основательны. Миновав проулок, подруги повернули налево и вновь увидели три спины.
– Так о чем ты говорить-то с ним хочешь?
– С кем? – Нелли вздрогнула.
– С кем, с кем? – передразнила Катя. – С убивцем.
– С чего ты взяла? – Нелли приостановилась. Вдалеке видно было, как трое остановились перед зданьем, противу бережливого здешнего строительства низким и воздвигнутым наособицу. Вроде бы даже и без окон. – Зачем это мне с ним говорить?
– Вот уж чего не знаю, того не знаю. Только чего ж мы за ними тащимся, ровно нитка за иголкой? Хочешь ты знать, где его держат. Уж узнала. Вишь, запирают на засов снаружи. А то, может, доброе дело сделать – самим зарезать, чтоб у монголов не мучился? – Катя расхохоталась.
– Вот уж умная шутка, – отбилась Нелли, но голос ее прозвучал скорей задумчиво, чем сердито. И впрямь, с какой напасти ей с негодяем разговоры разговаривать? Разве только необычный взгляд, кинутый ей через плечо…
– Вот что, Катька, – задумчиво проговорила Нелли, глядя, как две спины удаляются от домка-недоростка. – Постережешь рядом?
– Знамо дело.
Дом оказался даже не в одно жилье, а в половинку. Застреха пришлась Нелли по брови. Нелли удивилась было, но, взглянув в окно, которое все ж было, только узкое и у самой земли, поняла, в чем дело: внутри строение глубоко уходило в землю. Присев на корточки, она пригляделась: на земляном полу валялся покрытый шкурами тюфяк, стояли скамья и стол с какою-то посудою. Самого пленника видно не было.
– Эй, господин Сирин! – тихонько позвала Нелли.
Верно, заточенный находился где-то близ окна, поскольку бледное лицо его тотчас явилось почти под самой кованой решеткою. Он взялся за прут свободной теперь рукою.
– Кто спрашивает меня?
– Я.
– А, мальчик-девочка, – Сирин слабо улыбнулся.
– Мне показалось, Вы хотели мне сказать что-то. – Нелли, сидя на корточках, глядела на Сирина сверху вниз.
– Глупо, быть может… Глупей некуда. Теперь уж ничего не изменишь. Никто не поверил мне, ни одна душа, да и сам я, повествуя, слышал словно бы со стороны, сколь нелеп мой рассказ. Сам я предстал опасностью, от коей столь наивно тщился предостеречь. Мне объявили ужасную мою участь. Но отчего легче мне будет покориться ей, если хоть одна живая душа уверится в моей невиновности? Сейчас передо мною последний мой судия на земле. Дитя, ты сможешь мне поверить?