Лапти

Замойский Петр Иванович

— Ну… спасибо, — ответил Петька и похлопал Наташку по плечу.

— Да ты не этак, дурной.

— Как же еще?

— Ты нагнись.

— Ну, нагнулся.

— Да пониже.

— Тьфу? Что же, по затылку меня хочешь ударить?

Но Наташка, давно не видевшая Петьки и соскучившаяся по нему, неожиданно обвила руками его шею и крепко поцеловала. Петька испуганно отстранился, растерянно пробормотал:

— Вот так дура, ну и дура! Нашла место, где целоваться.

— А что? —

удивилась Наташка.

— Да… холодно тут, — буркнул Петька, не зная, что ответить. — Губы к губам примерзнут.

— Это бы гоже. Твои к моим, а мои навек к твоим.

— Ну, иди, иди, «навек», — уже мягче проговорил Петька и вернулся в накуренное помещение.

О собрании у Митеньки он сказал Никанору.

Суматоха

Вьюга за ночь поднялась еще сильнее. Ветер истошно выл и метал клочья снега.

Степка, дежурный при конюшнях третьей бригады, проснулся тогда лишь, когда из конюшни выводили уже последнюю, да и то хромую, лошадь. Не задень она тяжелым копытом за высокий порог, спокойно спал бы Степка, зарывшийся в овсяную солому, до самого утра.

— Кто тут? — выскочил он из двери и по пояс ухнул в сугроб.

— Свои, — ответили мужики, державшие лошадей за повода.

— Что за лошади? Куда уводите?

— Эка, хватился.

— Дежурный, тоже. Дрыхнет, впору хоть самого за ноги тащить.

— Да кто вам, сволочи вы, лошадей приказал разводить? — испуганно выругался Степка и, оставив в сугробе валенок, бросился к Фильке Скворешнице отнимать лошадь.

— Что на него глядеть! — прогнусавил Филька Скворешница. — Пихните его туда, где он был.

Не успел Степка увернуться, как его схватили и, сколько ни барахтался, сколько ни кричал, так с одним валенком на ноге и отнесли обратно. Там положили Степку в логово, где он до этого спал, сверху навалили соломы, и, пока парень отчаянно ругался, пытаясь вылезти, мужики быстро вышли и заперли дверь с наружной стороны. Степка забарабанил кулаками в дверь, принялся грозить, что, если не выпустят, он сожжет сарай и сам сгорит, но когда заслышал, что лошадей уже повели, жалобно взвыл:

— Карау-ул! Ногу отмо-оро-о-ози-ил!

К конюшням Лобачева, почти на рассвете, когда попритих ураган, первым пришел Стигней за своим жеребцом.

Он направился было во двор, но, услышав глухой, захлебывающийся кашель, остановился. Присмотревшись, заметил, что дежурный первой бригады не только не спит, а как нарочно стоит против той конюшни, в которой находился жеребец. Совершенно не желая попасться дежурному на глаза, — а дежурил старик Ермолай, человек сердитый, — Стигней решил постоять за углом и выждать, авось сторож зайдет

за чем-нибудь в одну из конюшен, и тогда можно будет запереть его там. Но, как назло, старик ходил взад и вперед, притопывая зазябшими ногами.

«Неужели он, идол, всю ночь вот так и дежурит?» — изумился Стигней, досадуя, что нарвался на старика.

Если бы дежурил кто-нибудь из ребят, то он, Стигней, подошел бы прямо к конюшне, отпихнул караульщика и обратал бы жеребца. Но затеять возню с этим почтенным стариком не хотелось.

Скоро подошли еще трое с уздами и намерились было направиться прямо к конюшням. Но Стигней, вкрадчиво подкашлянув, таинственно замахал им рукой и подозвал к себе.

— Куда вас несет? — зашептал он. — Ермолай дежурит.

— Да что он, старая собака, ужель не спит?

— Давайте без шума, — посоветовал Стигней. — А лучше пройдемте в избу и там обмозгуем.

Взошли на крыльцо, тихонько постучали в дверь. Чутко спавший Лобачев быстро вскочил, надернул валенки, вывернул фитиль лампы, которую в эту ночь на всякий случай не гасил, и вышел в сени.

— Кто?

— Свои, Семен Максимыч!

— Кажись Стигней?

— Открывай, не бойся.

— Добрых людей отродясь не боялся, — пробормотал Лобачев и отодвинул железный засов.

— Спал? — спросил Стигней.

— Вздремнул. А вы что так рано?

— Гляди, — поднял узду Стигней.

— Это дело доброе, — догадался Лобачев.

— Постояли у тебя лошади, и за то спасибо.

Начали совещаться, как удобнее проникнуть к конюшням, чтобы не поднять шума. Самое главное — как быть с конюхом. Если заметит, тревогу поднимет.

— В избу надо заманить его, в тепло, — предложил Лобачев. — Табак у вас есть?

— Немного есть, — вынул Спиридон кисет.

— На эту зелень клюнет. Курить он хочет с самого вечера, а табаку нет.

— Думаешь, не догадается, зачем собрались мы?

— Если аккуратнее спрячете узды, где ему догадаться. Вот я сейчас его позову.

Лобачев накинул полушубок, вышел в сени, открыл дверь во двор и ласково крикнул:

— Ермола-ай, ты где-е?

— Вот он я! — откликнулся старик.

— Не спишь?

— Упаси бог.

— Замерз, поди?

— Ноги чуток прихватило.

— Покурить хошь?

— Не мешало бы.

— То-то. Забочусь о тебе. Человек ты хорош, и цена тебе высокая. А тут колхозники покалякать пришли. Гляжу, табак у них. И вспомнил про тебя. Иди дыхни. Небось угостят старика, пожалеют.

— А как же тут?

— Это о чем? О конюшнях? Господи-сусе! Гляди, светать начинает. Скоро тебе смена придет.

— И то правда. Курить… ну, все нутро просит.