Ланселот
Шрифт:
Одна из них связана все с той же мучительной для Набокова темой времени. Закончив перечисление запретных аксессуаров, коими он пользоваться не будет, автор спрашивает не без ехидства: «Обсуждать проблему времени нет ведь желающих?» И далее, с помощью упомянутой выше искусной игры временными пластами, он ловко отвлекает внимание от того факта, что сам неприметно (но
Набокову, чувствуется, было важно написать как раз то, что он написал, и тот, кому рассказ показался непонятным, пусть его перечитает — и тогда, возможно, авторская идея проступит «вроде того, как на загадочных картинках, где все нарочно спутано, однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда» («Другие берега»).
Идея эта — в невозможности постижения мира, в недоступности недвусмысленной истины. Буквально накануне космической эры он предрекает ее наступление вместе со всеми проблемами, которые она поставит перед разумом (конечно, не в околоземной космонавтике, которая есть продленная авиация, а в настоящем, Дальнем Космосе).
Одно он знает твердо: все будет иначе, иначе, иначе. Прототипы грядущих ужасов спят глубоко в нашем сознании и покамест, к счастью, неизвлекаемы и неопознаваемы. Он знает, что развитие науки приведет к результатам, которые придут к нам не с той стороны, куда обращены наши ожидающие взоры; что нам лишь кажется, будто физические законы уже открыты — поскольку существующие версии пока не противоречат ограниченному нашему опыту (как не противоречила — и не противоречит — небесной механике Птолемеева система, помещающая Землю в центр мироздания). Он
Вышесказанное — экстракт, разумеется, не из одного «Ланселота», а из всей «фантастики» Набокова. Но кончики этих воззрений прощупываются и в разбираемом рассказе, ибо они часть неслучайной, цельной системы.
Что увидели Ланс и Дании на той планете? «Колючие останки дикобраза»? Подобие сна Лансова предка-рассказчика? Нечто, намекающее на закольцованность времени? Автор либо не снисходит до нашего любопытства, либо слишком высокого мнения о нашей догадливости, либо не знает сам. У Ланса, похоже, шла носом кровь, как это случилось в детском сновидении рассказчика…
Все зыбко, все ненадежно. Человек, всю жизнь размышлявший: следует ли за смертью какое-то продолжение, перед самым концом «пришел в себя, жаловался на мучения и потом сказал (в комнате было полутемно из-за спущенных штор): „Какие глупости. Конечно, ничего потом нет“. Он вздохнул, прислушался к плеску и журчанию за окном и повторил необыкновенно отчетливо: „Ничего нет. Это так же ясно, как то, что идет дождь“. А между тем за окном играло на черепицах крыш весеннее солнце, небо было задумчиво и безоблачно, и верхняя квартирантка поливала цветы по краю своего балкона, и вода с журчанием стекала вниз» («Дар»).
…Биограф Себастьяна Найта никогда не узнает его подлинной жизни, если только они с Найтом — не одно лицо. События «Бледного огня» могут быть с равной степенью вероятности истолкованы четырьмя способами, и это — способ мышления Набокова.
Но место для надежды Набоков оставляет всегда. Оставлено оно и в «Ланселоте». Иначе разве поручил бы автор предку героя такой уверенный рассказ о потомке?
Перевод с английского и послесловие А. Горянина и М. Мейлаха