Ландскнехт. Часть вторая (CИ)
Шрифт:
— Ну — ну. Что, соколик, еще мне грубить будешь?
— А как же. Мне положено грубить врагам на допросе — приготовился, сейчас, наверное, по затылку приложит, чтоб поплыл. Сержанты, они ж везде сержанты.
— Отставить — махнул вдруг за спину мне жандарм — Экий ты, братец, наглый… А ну, общий срок службы!
— Семь лет! — Непроизвольно четко ответил я, и чуть не добавил 'срочная и сверхсрок'
— Где служил?
Я, порывшись в памяти, вспомнил название крохотного княжества, и добавил: — Но там не долго, потом по найму… всяко.
— Участие в боевых
— Да. В горах. И на равнине чуть — чистую правду ответил я.
— Где?
Не мудрствуя лукаво, я назвал несколько населенных пунктов из прошлой жизни, подумав, что при необходимости и в подробностях рассказать смогу — пусть спрашивает. Но гриб лишь записал, спросив уже стандартное для меня:
— На Севере?
— А где ж еще — ответил я.
— По — уставному отвечай! — последовал несильный тычок под ребра от сержанта.
Подумал, что Женевскими (или Гаагскими? Не помню… сначала не знал, потом забыл) конвенциями их стращать бесполезно — не оценят, падлы. Потому, не оборачиваясь, негромко ответил через плечо:
— Ты мне, папаша, не командир. Своими обалдуями команд…
На этот раз удар я пропустил, он мне грохнул по — вдоль хребта, ладонями, так что вышиб воздух вместе с последним словом. Отдышаться оказалось непросто, пока разогнулся, гриб сушеный, уже закончив писанину, с интересом за мной наблюдал. Я думал, еще чего спрашивать или строить станет — ан нет. Сухо — казенно вопросил, имею ли я доступ к военным тайнам, финансовым средствам, новым образцам оружия, секретным документам, а равно владею ли я прочей ценной информацией, и прочее что хотел бы сообщить. На что я честно ответил, что ничего такого и в мыслях не имею. Гриб снова вздохнул, царапнул в лист закорючку, и махнул рукой:
— Уведи!
Сержант принял от гриба бумагу, снова взял меня под руку, и повел в коридор. Но, к удивлению, не на выход, а в глубь. Вот те раз… а ведь тут уже интереснее — в коридоре темно, на окнах броневые ставни закрыты еще с самого начала. А сержант, хоть и хваткий, да только вряд ли готов… хотя, он крепкий, шум все одно выйдет… а я даже толком тут и не ориентируюсь, в этом здании. Да и вообще. Опять Голливуд какой-то лезет в голову. Было бы, что мы одни или хоть немного народу — а тут же вокруг рота считай. А Рембо из меня хреновый…
— Слышь, служивый… Ты это… того — внезапно негромко прогудел в полумраке сбоку от меня усатый — Ты, говорю, того. Не безобразничай. Чего ты нарываешься-то?
— Ты — говорю я ему — Папаша, коли на моем месте окажись, сам-то смирно себя вел бы?
— Сопля — протянул сержант — Я на вашем месте не оказался бы, уж это точно, воевать учены…
— Да пошел ты… — и я довольно детально обрисовал ему маршрут.
— Ишь, харАктерный — со смешком проворчал сержант — Ладно… сюда входи. И все же мой совет — тише будь. Не ерепенься. Нешто ты за месяц тут столько получал, что так прикипел к княжеским? Ладно, иди давай…
Он ввел меня в кабинет начштаба, где расположился тот самый офицер, что хотел стрелять в каземате. Он сидел
Усатый подошел к столу, шлепнул листок перед капитаном, щелкнул каблуками и снова ушел мне за спину. Офицер не шелохнулся, разглядывая кончик стека, с таким интересом, словно там было доступное разъяснение теории Енштейна. Ну, или свежий Плейбой. Внимательно, в общем, он его разглядывал. А писарь ухватил листок и забубнил все то, что там было написано, без всякого видимого эффекта на капитана. А постный и вообще сейчас заснет. Так и стою, тоже конечно ничего. Прочел писарь, тишина. Ну а чего, я тоже помолчу, мне вообще торопиться некуда, как бабка говаривала — 'На тот свет всегда успеем'. Наконец капитан заметил, что в кабинете есть еще что-то, кроме его стека.
— Йохан?
— Ага — ответил, и смотрю — капитан так заинтересовано чуть бровь дернул.
— С Севера что ли?
— Как вы все меня, мать вашу в глыбу, уже задолбали — устало ответил я. Не, ну правда, наболело — С Севера, с него самого.
Капитан, такое впечатление, аж поперхнулся, даже как-то с недоверием посмотрел — мол, не ослышался ли? Сзади прокашлялся сержант:
— Кхм… Разрешите доложить, вашбродь? Наглый, спасу нет, у жандармерии дерзил… был, хм, предупрежден, не внял. Разрешите?..
— Отставить — капитан махнул стеком, и внезапно легко встал из, казалось бы, неудобной позы. Да, этот ловок. Ща если бить удумает, то придется хреново, разве драку устраивать, ну так на том мне и крышка. А может… ну его, и как раз так и надо? Капитан встал передо мной, теперь уже внимательно разглядывая с ног до головы, заложив руки со стеком за спину. Интересно, с ноги приложит, или стеком?
— Ты чего такой дерзкий?
— А чо? — не, ну а как еще отвечать на такой вопрос. Хотя и хамить этому дядьке не хотелось. И не потому, что врежет больно, а вообще — ну, такой он… которым хамить не хочется. Внушает уважение — видно, что не тыловик и вообще трактор паханый. Но и не хамить не могу — такая уж натура у меня. Сколько раз в жизни от того с неплохими людьми ругался — просто из-за характера своего. А тут и подавно. Не легла карта.
— А ничо! — вдруг вызверился капитан — Че ты мне тут бычишь-то. Героя с себя строишь? Не навоевался что ли?
Я промолчал, потому как эта сволочь попал по самому больному — ну, да всего и навоевался, что десяток раз с карабина стрельнул. И один раз не стрельнул… Я даже голову набычил, в пол глядя — чего тут ответишь. Молчание повисло, но тут подал голос с угла наш канцелярский:
— Разрешите сказать, Вашбродь? Ен, когда бунтовщиков стрелять стали, к ихним главарям сам под пули встал… Главный бунтовщик вахмистр Бало его выгородил… Они, вашбродь, приятельствовали и Бало ему покровительствовал… А так он сам пошел… он, вашбродь, на голову контуженый, и к тому же явный бунтовщик и княжеский!