Лакомые кусочки
Шрифт:
По лицу Ноэра разлилось невероятное блаженство.
— Ах, но ведь они на нас есть, наши чудесные шкуры! Мы — медведи, как и она. Теперь мы с ней — одно и то же.
Филип, не переставая гладить мех, поглядел на меня невидящими глазами и бессмысленно рассмеялся.
Я отвернулся, чтобы набрать полную грудь свежего лесного воздуха, не зараженного колдовскими чарами. Потом я подбежал к дереву, схватил Филипа за руку и потянул на себя. Вообще-то я крупнее его, однако сейчас он стоял крепко, словно камни на Священном Холме, весь во власти медвежьей волшбы. Запах, исходивший от медведицы, кружил голову, взрывался
Я всем телом навалился на бедро Филипа, стараясь, чтобы он оторвался от медведицы, но не упал. Филип издал крик злого отчаяния, зашатался и начал отбиваться, но мне удалось застать его врасплох, и когда я отлепил его от медведицы, колдовские чары уже не имели над ним такой силы. Я поскорей повел его прочь, крепко обнимая за плечи, пока он не рухнул на землю и не разрыдался, как ребенок. Я стоял над ним и вдыхал чистый воздух — простой воздух, лишенный вкуса, запаха и магии, наполненный обыкновенной жизнью, — вдох-выдох, вдох-выдох. Я нарочно не оборачивался, так как знал, что, увидев медведицу, рванусь к ней в надежде испытать иные, сладкие ощущения.
— Надо как-то вызволить Ноэра, — проговорил я, стуча зубами от страха.
— Согласен, — ответил Филип. — Раз я не могу быть с ней, то и он не должен.
Видимо, он все еще находился во власти медвежьих чар. Я пихнул его в бок и откатил подальше. Он извивался и выл.
— Погоди, дай собраться с мыслями, — сказал я. — Как бы это стащить его с дерева?
— Я понял, — пробормотал Филип, глядя в землю, — понял. Она нас заколдовала! Так… о чем я сейчас думал? — Он опять вперил взор в огромную фигуру зверя. — Представляешь, я чувствую сразу и то, и это. Баллок, я влюбился в нее! Влюбился в медведицу! И в то же время я не влюблен в нее, то есть я вижу, что… — Филип закрыл лицо ладонями и попытался прогнать сумбурные мысли.
— Палка… — Я покрутил головой в поисках подходящего сука. — Нам нужна палка или ветка, и подлиннее, чтобы спихнуть Ноэра с дерева. А потом мы с тобой… — Я посмотрел на полусонного Филипа и понял, что толку от него мало. Придется справляться в одиночку.
Я нашел длинный сук, но он оказался слишком тяжелым, даже если бы Филип очнулся от своего оцепенения и мы взялись бы за дело вдвоем.
— Черт побери, — выругался я. С этой удобной веткой мы могли бы стащить Ноэра, не переходя границу, за которой действовали медвежьи чары.
Филип сидел на земле и размазывал по лицу грязные слезы, судорожно всхлипывая.
— Ну что, пришел в себя? — спросил я. — Мне нужна твоя помощь.
Медведица заурчала. От ее голоса у меня начало покалывать в висках и заныло в пояснице. Ноэр нежно замурлыкал в ответ. О, это было ужасно: шершавые змейки ревности поползли у меня по спине. Я надеялся лишь на то, что злость поможет мне освободить Ноэра, освободить всех нас. Где же найти подходящую ветку? Яростно топая, я ринулся в заросли.
— Мне кажется… кажется… — лепетал Филип.
— Какая разница, что тебе кажется! Ищи палку, а лучше две: одну, чтобы столкнуть Ноэра с дерева, а другую, чтобы ткнуть медведицу, если ей вздумается нас преследовать.
— Ударить ее?
— Послушай, Филип, я знаю, что мои слова звучат дико, но это все обман! Мы околдованы, поверь. Прошу тебя, давай найдем палку и покончим с этим. Ты же хочешь спасти Ноэра, правда? Или мы оставим его медведице?
Он с трудом поднялся и пошел за мной; мы вооружились более или менее сносными ветками.
— Теперь набери в грудь побольше чистого воздуха, — сказал я, — и вперед. Ты спихнешь Ноэра, я оттолкну медведицу, поскольку не люблю ее так нежно, как ты.
— Хорошо, — неохотно отозвался Филип.
— Ты со мной? — Я в упор посмотрел на него. — Мы должны вызволить Ноэра и сделать так, чтобы он застрелил зверюгу. Тогда мы сможем сбросить эти треклятые шкуры и все, что с ними связано, в том числе безумную любовь к медведям.
— Ну, не знаю… — Филип поглядел на медведицу со смешанным выражением страха и тоски. — Ты, конечно, говоришь складно, да ведь я люблю только одну медведицу, только эту, и, знаешь, так сильно, что готов с ней… соединиться.
Я начал молотить его куда попало.
— Размазня! — орал я ему в лицо. — Ты сам-то себя слышишь? Совсем одурел! Слушай меня и делай как я говорю! Бери палку и спасай Ноэра! Ноэра, который был твоим другом с самого детства и до последних минут, пока тебя не одолели животные страсти! Спихни его с дерева и тащи прочь от медведицы, слышишь? Ты меня слышишь?!
Пока я вопил и бесновался, Ноэр и медведица нежно ворковали между собой, и эти звуки причиняли мне невыносимую боль, как если бы крысы вгрызались в печенку. Неожиданно послышался глухой стук, и Филип охнул, будто его кто-то ударил, кто-то более сильный, чем я. Он повалился на колени, в его глазах мелькнуло удивление, затем они потухли, и Филип упал у моих ног, мертвее мертвого. Короткая арбалетная стрела вошла в его спину почти по самое оперение.
— Соллем! — крикнул я тени, бегущей по склону горы.
— Отличный выстрел, сынок! — донеслось до меня, и из-за деревьев вышли оба охотника.
— Что ты наделал? Ты попал в Филипа! Застрелил его! — Меня трясло с ног до головы.
Джем резко остановился, ахнул и отшвырнул в сторону арбалет, как будто тот раскалился добела и жег руку. Соллем-старший подбежал к мертвому телу и опустился на землю. Он осмотрел лицо Филипа, пощупал пульс на шее, прежде чем удостоверился в том, что произошло.
— Мамочки родные! О боги! — рыдал Джем. — Я думал, это медведь! Царица небесная, я убил человека! Баллок, я думал, что он напал на тебя, и я спасаю тебе жизнь! Он был так похож на медведя!
Гнев и ярость обычного, расколдованного Баллока вскипели во мне.
— А как он должен был выглядеть в этой дурацкой шапке?! Настоящий медведь вон там, там! — Я ткнул пальцем в сторону.
Однако медведица исчезла, и Ноэр — вместе с ней.
— Ноэр! Ноэр! — Я побежал за ними, но успел разглядеть лишь удаляющуюся фигуру животного, мелькнувшую в последних лучах заходящего солнца. Медведица несла Ноэра, как мать несет свое дитя, его руки и ноги обвивали ее, как цветные ленты — майский шест. В следующий миг они исчезли из виду, и на полянке остались только я, рыдающий Джем и его отец. Старый Соллем был до такой степени потрясен убийством, что даже не попытался преследовать зверя.