Лакомые кусочки
Шрифт:
Я увидел, что в городе стоит иное время года: зелень исчезла, все белым-бело от снега, чернеют лишь голые мокрые деревья. Изменилось даже время суток: день быстро клонился к вечеру, уже синели сумерки. Я опустился ниже, но меня мгновенно начал пробирать холод. Поднимайся, поднимайся туда, где теплее, подсказывал мне замерзающий разум. Увы, было поздно: я падал, путаясь в жестких негнущихся ветвях. Перед глазами все завертелось, дыхание перехватило… Шлеп! Я плюхнулся в мягкий сугроб, от набившегося в рот снега заныли зубы.
Отплевываясь,
Свет исходил из славного маленького домика, засыпанного снегом. Окошки были плотно закрыты ставнями, сквозь которые пробивались лишь узкие лучики. Я не стал заглядывать в окно и направился прямиком к крепкой двери с округлым верхом, собираясь попросить хозяев дать мне приют и спасти от неминуемой смерти на морозе.
Я удивленно оглядел свои руки, мохнатые, когтистые, распухшие и негнущиеся. Постучать удалось только кулаком, поскольку пот на ладонях приморозил к ним сажу. Тук-тук-тук.
Дверь открылась. Сперва я никого не увидел, потом опустил глаза. Передо мной стояла темноволосая девочка, росточком чуть выше моего колена. Она испуганно взвизгнула и убежала. Я просунул голову внутрь, она завизжала еще пуще — ох ты, я не догадался снять шапку с медвежьей пастью!
— Он нас сожрет! — крикнула маленькая смуглянка.
Оказалось, что в домике живет мать с двумя дочерьми.
Обе девочки испуганно жались к ней; она легонько отстранила сперва одну, потому другую.
— Успокойтесь, глупышки, — сказала мать и улыбнулась мне немного озадаченно. — Это всего лишь медведь. С чего ему есть вас?
— В сказках медведь ест людей, — возразила вторая девчушка, чуть повыше сестры и светлокудрая. — Помнишь, он сожрал злого охотника?
— Я не причиню вам зла, — сказал я, однако вместо слов с моих уст сорвался рык. Что такое? В голове у меня звучали слова, и на губах тоже, так куда они подевались? Испуганный, я попытался снова: — Я просто замерз до полусмерти и хочу обогреться.
Девочки опять шмыгнули за спину матери, однако та шагнула вперед и приблизилась вплотную ко мне. Я возвышался над ней, будто гора, но она смотрела мне в глаза, отважно и спокойно. Как порадовал меня этот взор после всех сегодняшних девичьих взглядов, в которых читалось лукавство, страх или восторженное возбуждение, порождаемое Праздником Медведя.
— Ты — Небесный Медведь? — спросила женщина.
Что? Наверное, она говорит на другом языке. Сегодня все не так. Я опустился на четвереньки,
— Что со мной происходит? — в замешательстве воскликнул я, пытаясь рассмотреть себя, но глаза тоже изменились, и мозг переводил то, что они видели.
Женщина легко коснулась моей макушки. От матери девочек и от всего дома исходил запах тепла, домашнего уюта, женской заботы. Очаг и еда, скатерти и чистота. В моем доме — точнее, дом принадлежал отцу, просто в нем остались лишь я да Аран, — как бы я ни мыл, ни скреб, пахло только горем. Я не знал, что нужно сделать, чтобы снова вдохнуть в него жизнь.
— Входи в дом, Медведь, — пригласила женщина. — Садись у огня. Будь осторожен, не опали свою прекрасную шкуру.
Я приблизился к очагу и неуклюже скрючился на полу. Две пары детских глаз со страхом следили за мной. Мать улыбнулась дочкам, потом мне.
— А что ваш муж, — спросил я, — отправился на охоту?
— Конечно, — ответила она. — Здесь гораздо лучше, чем на морозе.
— Наверное, он хочет есть, — сказала белокурая девочка. — Его разбудил голод. Тебе положено спать, Медведь!
— Он выбирает, кто из нас будет повкуснее, — зашептала ее смуглая сестренка, как мне показалось, с тайным удовольствием.
— Принеси ему меньшую из птиц, Эдда, — велела мать.
Девочка подошла к корзине и откинула закрывающий ее кусок ткани. В корзине оказалась пара белоснежных голубок. Смуглянка взяла одну птицу и посадила ее на пол передо мной. Девочка была невероятно напугана, но одновременно трепетала от восторга. Совсем крошка… Я вдруг вспомнил свои детские годы и бабушку, которая со смехом гонялась за мной, приговаривая: «A-а, съем тебя, съем!», рычала, будто медведица, и легонько прикусывала мое ухо.
Птица, однако, отвлекла меня. Я не был голоден, и все же вид бархатистой белой грудки раздразнил аппетит. Разве можно оставить ее нетронутой, когда под ней столько вкусного? Я разорвал птицу надвое; на зубах захрустели перья и раздавленные кости. Я мигом расправился с обеими половинами и облизал всю кровь с пальцев. Вкусно!
Потом я сел и сыто вздохнул. Тепло очага глубоко прогревало меховую шкуру на спине. Темноволосая девчушка, Эдда, снова подошла ко мне, зачарованно подняла мою руку, затем осторожно опустила.
— Такая тяжелая, — выдохнула она, снова подняла ее, на этот раз выше, положила себе на голову, повернулась лицом к матери и засмеялась.
Ее светлокудрая сестра приблизилась ко мне, залезла под вторую руку, и так они стояли вдвоем, будто столбики ворот или подлокотники трона, радостно смеялись, глядя на мать, а та улыбалась им в ответ.
— Медведь и две гусыни, — пошутила она.
Прежде не бывало, чтобы матери и их дочки относились ко мне с доверием. Все, кого я знал, считали детей источником сплошных хлопот и беспокойства, а уж девочек особенно, ведь они так часто плачут и капризничают.