Лахезис
Шрифт:
— Губы заменить надо.
Вскочил и начал ворошить листки бумаги, на которых были разные губы нарисованы. Ворошил-ворошил, потом один выхватил и подает художнику:
— Вот это, — говорит, — правильные губы. И еще надо лоб другой. Он у него был уже, и волосы были птичкой.
Он еще попросил поменять нос — сделать его короче и потолще, а потом отошел немного, улыбнулся и говорит:
— Вот теперь самое оно.
Я посмотрел — и вправду самое оно. Как вылитый.
Мы еще немного посидели у художника, выпили чаю с пряниками, а потом Алексей Дмитриевич
У Соболевского подъезда все еще стояли и не расходились люди. Отцы наши тоже там были. Потом батя пришел и рассказал, что убийца забрал из квартиры те самые темные очки, в которых я его встретил на улице, флакон одеколона «Шипр», старый детский свитер, из которого Соболь уже вырос, и шестьдесят рублей.
Все это случилось перед Новым годом. В школе только и говорили про убийцу, который говорит, что он из «Мосгаза», ходит по квартирам с топором и всех убивает. К нам приходили из милиции и специально предупреждали, чтобы не открывали дверь незнакомым, особенно внимательно надо вести себя во время каникул, когда взрослых нет дома и дети остаются одни. Но, видать, не все внимательно слушали, потому что через несколько дней в нашем районе убили еще одного мальчика, нашего сверстника. Говорили, что ему удалось от преступника убежать и запереться в туалете, но тот взломал дверь и зарубил мальчика топором. А еще появился стишок: «Во Франции ОАС, в Америке Техас, в Техасе Даллас, а в России Мосгаз».
Еще нас с Фролычем Алексей Дмитриевич предупредил, чтобы мы ни в школе, ни вообще никому не рассказывали, что видели убийцу, помогали составить его портрет, а я даже говорил с ним. Мы не сразу поняли, зачем нужна такая секретность, но родители объяснили, потому что им он тоже строго-настрого наказал, чтобы никому и никогда. Секретность была нужна потому, что если убийца узнает про живых свидетелей, то он нас может выследить, подкараулить и тоже зарубить топором где-нибудь в темном углу. Так что мы молчали как партизаны, хотя так и подмывало рассказать.
Потом начались зимние каникулы, наступил Новый год, мы с Фролычем отметили наш общий день рождения и стали культурно отдыхать. Чтобы каникулы не проходили для нас бесполезно, родители покупали нам с Фролычем всякие билеты — на елки, в цирк, в театры. «Синюю птицу» мы с ним смотрели уже раза четыре и «Два клена» — тоже. А тут нам еще купили два билета в Уголок Дурова, смотреть на дрессированных зверей.
Ну мы и пошли смотреть на зверей.
А когда представление закончилось, Фролыч предложил сгонять к гаражу — там неподалеку был гараж «Интуриста». Внутрь нас, понятное дело, не пустили, но через железные ворота все время проходили автобусы со всякими иностранными надписями, вот на них нам и было интересно смотреть. А если повезет, то можно было увидеть и настоящие иностранные машины, на которых возили приезжающих в Москву заграничных туристов.
В одну такую машину Фролыч запулил снежком. Ничего даже не разбил и не поцарапал, но водитель выскочил, погнался за нами, и пришлось тикать. Так мы и оказались в незнакомом дворе.
Это здорово повезло, что водителю
Хоть на нем уже не было черных очков, а вместо телогрейки он был одет в серое пальто с меховым воротником, я его узнал сразу. Я так думаю, что если бы он повернулся в сторону арки, то тоже меня бы узнал, но он что-то сказал водителю и исчез в подъезде.
— Ты чего? — спросил Фролыч.
— Это он, — ответил я.
— Кто?
— Мосгаз.
Фролыч посмотрел на меня удивленно.
— Серьезно что ль?
— Точно тебе говорю. Железно. Он. Только пальто вместо телогрейки.
Во дворе была деревянная горка, и мы спрятались под ней. И грузовик, и подъезд было хорошо видно. Через несколько минут дверь в подъезд распахнулась, и он появился на пороге. Только теперь лица не было видно, потому что он нес телевизор, прижимая его к груди. Водитель выскочил из фургона, открыл вторую дверь и стал помогать запихивать телевизор в кабину. Потом они залезли внутрь, лицом.
и фургон уполз задним ходом через арку.
Я оглянулся на Фролыча — тот стоял с белым как снег.
— Давай галопом в милицию, — скомандовал он. — Тут рядом отделение, я заметил, когда мы бежали.
— А что мы скажем в милиции?
— То и скажем. Что здесь только что Мосгаз был. Я номер машины запомнил.
Нам в милиции, конечно же, не поверили. Это просто повезло, что телефон Алексея Дмитриевича у меня с собой был. Я его дал дежурному, тот посмотрел на номер, дернулся — и сразу к начальнику. Нас тут же вызвали. Начальник разговаривал по телефону стоя. Увидел нас с Фролычем и протянул трубку:
— Кто из вас Фролов? Ты? Сейчас с тобой говорить будут.
— Это я, Алексей Дмитриевич, — важно сказал Фролыч, взяв трубку. — Он, Алексей Дмитриевич. Точно он… Да… Никакой тут не может быть ошибки…. Я еще и номер машины запомнил…. Мы вместе с Шилкиным были… Понял… Все понял… А можно, Шилкин тоже подождет?.. Спасибо. До свиданья.
Фролыч аккуратно положил телефонную трубку на рычаг.
— Товарищ майор, — сказал он начальнику отделения, — сейчас сюда приедет. Он нас просил, чтобы мы его дождались.
Начальнику отделения мы с Фролычем были вовсе ни к чему, но ослушаться он не решился. Нас посадили в насмерть прокуренной комнате, где из мебели были только заляпанный чернилами стол и два стула, да еще металлический шкаф почти до самого потолка. Окна были заделаны арматурой, а на стенах висели два портрета — Дзержинского и Ленина.
— Это у них, наверное, комната для допросов, — сказал Фролыч, оглядевшись, — поэтому решетка на окне, чтобы преступник не сбежал.
Он сел за стол, под ленинский портрет.