Ладога
Шрифт:
И пискляво засмеялась.
Мне только не хватало выслушивать болтовню полоумной старухи да еще по всему – детоубийцы! Я шагнул назад. Цепкие старушечьи пальцы впились в мой рукав:
– Э-э-э, нет… Я нашла тебя… Теперь не пущу…
Пытаясь освободиться, я сильно дернул руку к себе, но не сдвинул старуху с места. Зато она медленно, но верно подтягивала мое лицо к своему дурно пахнущему рту, будто съесть собиралась. Поняв, что в одиночку не справиться, я дважды дернул веревку. Сверху, вместе с комьями влажной земли, шлепнулся Медведь. Мигом сообразив, в чем дело, он ловко обхватил бабку сзади и удивленно заметил, удерживая тщедушное с виду старухино тело:
– Сильна
Мне удалось разогнуть крепкие, как когти хищной птицы, пальцы незнакомки и освободиться. Ощутив в руках пустоту, она дернулась, завопила истошно:
– Сыночек! Сыночек! Вернись!
И вдруг зашлась нечеловеческими хрипами. Медведь, опешив, постарался что-то втолковать ей, но, охваченная своим мнимым горем, старуха, ничего не слушая, завывала, хрипела и неестественно выворачивала шею в попытке укусить его.
Привлеченные ее воплями, в землянку спустились остальные. Беляна, едва глянув на безобразно сморщенное лицо старухи, зажала рот руками, сдерживая крик.
– Ты ее знаешь? – Я надеялся хоть немного прояснить ситуацию.
Беляна молча закивала, продолжая испуганно пялиться на бабку.
– Да кто же она?!
Девушка наконец отлепила ладони от губ и жарко, словно опасаясь чего-то, зашептала:
– Это Баска, манья. Ее все древляне знают. Она страшное дело сотворила – сына убила. Не случайно, а по злому умыслу. У нее в лесу места потайные имелись, куда богатство свое закапывала, а мальчонка сдуру подсмотрел. Застала она его как-то раз возле своего золотника и убила, чтоб никому не рассказывал, а тело рядом с сокровищами зарыла. Домой вернулась и к ночи вой подняла, стала волосья на себе рвать. Мол, пропал сынок, искать надобно. Весь люд на поиски подняли, да так и не нашли. А под конец сеченя Земляная Кошка на том месте вертеться стала и выть жутким голосом. Земляная Кошка клад нечистый стеречь не станет, но бросить тоже не может, вот и кричала-плакала. Стали в том месте копать и нашли мальчишку. А Кошка на Баску бросилась, и стало всем ясно, кто клад осквернил и к убийству руку приложил. Мужики ее деревьями разорвать хотели, но вещунья повелела живой оставить и привела откуда-то старика дряхлого, с бородой до земли. Он на Баску поглядел и говорит: «Значит, сынка найти хочешь?» А она, упрямая, в злодействе не признается. «Хочу», – говорит. Кудесник в затылке почесал и решил: «Ну, коли желаешь, будь по-твоему. Ищи сына, и покуда не найдешь, быть тебе бессмертной маньей…» Сказал и пропал. А как он исчез, Баску развязали и отпустили. Она, словно оглашенная, в лес побежала, на ходу клюку схватила и все причитала: «Сыночек мой, сыночек…» Так и убежала совсем. Я-то думала, ее звери сожрали, да, видно, и они ею брезгуют.
Бегун недоверчиво обошел вокруг притихшей старухи, поморщился. В глазах нашей пленницы появилось осмысленное выражение, и, плюясь слюной, она закричала:
– Врешь! Все врешь, злыдня! Есть люди добрые! Они знают, где мой сыночек! Они меня позовут! У чародея проклятого тайну-то про моего сыночка выпытают и мне скажут! А ты – злыдня мерзкая! Тьфу!
– Погоди-ка, – заинтересовался Лис. – Что за люди, что за чародей? О ком ты болтаешь?
Манья хитро покачала пальцем перед его глазами:
– Богатые люди, сильные… Наузы у них от всякого чародейства заговоренные… Велели мне молчать о том, а то про сыночка не расскажут… А когда ушли они, я к чародею-то подобралась. – Она мерзко хихикнула. – Он не хотел отвечать… Не хотел… Беляна оттолкнула Лиса:
– Говори, тварь, где колдун?!
Старуха, видя написанную на ее лице муку, развеселилась:
– Ищи
А потом, словно вспомнив, опять жалобно запричитала, призывая сына.
– Больше от нее ничего не добьешься. – Лис отступил к огню, присел, обогреваясь. – Да отпусти ты ее!
Он махнул рукой, и Медведь разжал крепкие объятия. Продолжая бормотать, манья выскользнула в дождь, совершенно забыв о нас.
– Зато, – поспешил утешить Беляну Бегун, – мы теперь наверняка знаем – Чужак где-то рядом.
– После встречи с маньей колдуны не выживают. – Беляна присела возле Лиса, тоже потянула к огню бледные руки, покрытые пупырышками гусиной кожи. Теперь по ее щекам катились настоящие слезы. – Маньи считают, будто верный способ найти убитого ею ребенка, это допросить колдуна. А в допросах они мастерицы. Те люди, что Чужака похитили, нарочно манье на него указали. Пока он в мучениях умирает, они уже далеко уйдут.
– Наузы против чародейства… – Бегун покачал головой. – Вот почему Чужаку с ними было не справиться…
– Вы как хотите, а я искать пойду, – решил Медведь и, пока никто не успел его остановить, полез наружу.
– Опять… – хмыкнул Лис, устремляясь за братом. Теперь мы не просто прислушивались к звукам, а уже испробованным способом спускались в каждую нору, шарили по темноте руками, распугивая невидимых пушистых зверьков, похожих на крыс, и звали, звали, звали…
Нашла ведуна Беляна. Я не заметил, как, отстав от нас, она пролезла под наросший над одним из влазней куст, и вдруг услышал громкий отчаянный крик. Так голосят бабы по покойнику, и сердце у меня сжалось в дурном предчувствии. Меньше всего на свете желал я видеть Чужака мертвым, однако ноги послушно понесли меня к Беляне.
Посреди землянки, куда она забралась, было вкопано толстое бревно. Привалившись к нему спиной, сидел Чужак. Его изодранный в клочья охабень валялся в углу, глаза скрывались за рассыпавшимися в беспорядке седыми прядями, а голова безжизненно свешивалась на грудь. Руки Чужака были плотно прикручены к столбу, словно обнимая его сзади. Плечи и грудь расчертили тонкие рваные раны, точно громадная кошка рвала его тело. Капли крови, выползая из них, скатывались на уже намокший пояс, поддерживающий холщовые штаны. Лис, поспешно вынув нож, ловко начал резать веревки, стягивающие руки ведуна, а Беляна, сглатывая слезы, откинула с его лица белую прядь и нежно провела ладонью по закрытым глазам. От ее прикосновения ресницы ведуна затрепетали, и веки медленно, с трудом поднялись.
– Живой! – закричал я и больше ничего не успел сказать, потому что в глубокой синеве Чужаковых глаз разноцветными огнями полыхало безумие. Меня обжег неведомый безрассудный гнев на тех, кто посмел совершить такое с ведуном. Затем гнев, разгораясь, перекинулся на стоящих рядом людей, на весь этот жестокий и бессмысленный мир. Теперь не в глазах ведуна полыхал пожар, а моя душа, объятая пламенем, требовала крови. Много, очень много крови. Остатки разума приказывали мне: беги, спасайся, уходи…
Но желание убивать оказалось сильнее, и рука привычным жестом вытянула рогатину. Словно в дурном сне, я увидел перед собой озверевшее лицо Медведя. На его губах пузырилась пена, но я не боялся, знал – моя ярость сомнет его силу и как вихрь понесется над его бренными останками. Я размахнулся…
И гнев неожиданно пропал… Мгновенно, загадочно, как и появился… Недоуменно я уставился на занесенное для удара оружие. Медведь, стоя напротив, вглядывался в меня, словно впервые увидел.
– Что с вами?! – Лис вклинился между нами. – С чего вы вдруг сцепились?