Лабиринты прошлого
Шрифт:
Биневский вспомнил 1965 год, и первую встречу с отцом Полины, Николаем Ивановичем Старыгиным в этом доме-высотке на Набережной.
Полинка была единственной дочерью профессора Старыгина, знаменитого философа, авторитета в марксизме. Три огромных портрета в позолоченных рамках Маркса-Энгельса-Ленина на стене его кабинета своей масштабностью наводили ужас на посетителей. Именно у этих портретов Саша Биневский (Алекс, так называла его Полина), бедный студент-медик из поселка Сидоровка Горьковской области и попросил руки его дочери. Тогда Николай Иванович сел на черный кожаный диван около огромного фикуса в деревянной кадке и просто кивнув, это и было
Мама Полины, Виктория Андреевна была настоящая мадам. Экстравагантные одежды, шляпки, яркий грим, пряный запах восточных духов, сигарета с длинным мундштуком делали жену профессора, неприступной «шемаханской царицей». Мадам Виктория была искусствоведом. Она с презрением входила в аскетический кабинет Николая Ивановича с его иконостасом из классиков марксизма, где были лишь книжные шкафы, письменный дубовый стол с зеленой лампой и черная кожаная мебель.
Дом Старыгиных, кроме «уголка профессора» был настоящим произведением искусства. Здесь в полной мере раскрылся дизайнерский талант Виктории. Эффектность квартире придавали картины и скульптурные композиции, из какой-то другой несоветской жизни, отчего обитель семьи напоминала театральные декорации, но без вычурности и гламура.
Саша Биневский и Поля Старыгина познакомились на первомайской демонстрации. Шатенка с огромными голубыми глаза, маленькими розовыми губками, – само очарование. Биневский сразу обратил внимание, и понял, что и она не сводит с него глаз. Кино, танцы, – всё как у всех. Поля всегда смотрела на него детскими влюблёнными глазами, так было 40 лет их жизни.
Любил ли её Саша Биневский? Полина не могла не нравиться. Но он был очень рационален: Любовь, а что это такое? Особое психическое состояние? Выброс дофамина 1 1? Вычитав афоризм немецкого философа Артура Шопенгауэра, он часто повторял его в мужской компании: «Любовь – это дьявол, с помощью которого наполняются тюрьмы и дома умалишенных».
1
1 Дофамин – гормон, который вызывает чувство эйфории, счастья.
Спустя год после свадьбы скоропостижно скончался профессор Старыгин, дискуссии о перспективах марксизма подорвали его больное сердце. Первое, что сделал Биневский уже после похорон свекра – это снял портреты «троицы классиков» со стены, так кабинет и перешел в полное распоряжение Александра Михайловича, тогда еще просто студента Саши, который любил садиться за профессорский стол и мечтать о своей будущей карьере. Он хотел быть достойным этого огромного стола, этого кабинета, этой девчонки Полины.
«Кирилл очень внешне похож на мать, – продолжал анализировать Александр Михайлович, – но характер – кремень. Кирилл грубый, резкий. С детства увлекся каратэ, постоянные соревнования, и учиться то некогда. А потом раз и: Отец, я поступаю в медицинский.
А эта странная женитьба на Саре Фельдман. Она была на седьмом месяце беременности, когда состоялось свадьба. Позор еврейской семьи прикрывала огромная взглядонепробиваемая фата, чем-то напоминающая чадру. Церемония бракосочетания походила на нечто среднее между партсобранием в синагоге и проводами на войну. Именно «война», то слово, которое характеризовало их брак. Они не могли долго этого терпеть и развелись. Она уехала к родственникам в Израиль. Ирочку, дочку Кирилла, видеть Биневским стало
Кирилл всегда беспокоил отца. То он пьяный придет, то вообще дома не ночует неделями, то денег нет, то настроения. Конечно, работа в Склифе 2 2 не делает человека оптимистом…
Александр Михайлович и не заметил, как наступило утро. Дверь его спальни приоткрылась с легких скрипом.
– Па-па, – Герман прервал его размышления. Герман был в трусах и в мамином фартуке, – пап, хватит спать, я уже завтрак приготовил, заметь на всех. И Герка убежал, услышав закипающий на кухне чайник.
2
2 Склиф (сокращенно в просторечье) – НИИ Скорой помощи им.Н.В.Склифасовского.
– Сейчас, сынок, сейчас.
Герка, младший из сыновей Биневских, только месяц назад отметил свой двадцатипятилетний «юбилей».
«Герман – точно мой, размышлял Александр Михайлович, – у него мой разрез глаз, цвет волос, да и вообще он на меня похож. Всегда хотел, чтобы Герман стал психиатром, он сиюминутно улавливал настроение любого собеседника. Вот только этот его сарказм, шпилечки, шуточки. Эта серьга в ухе».
Герман был любимчиком Полины Николаевны. Веселый, быстрый, эдакий живчик. Он любил поболтать с мамой по душам. После окончания школы, Герман, долго не раздумывая, поступил в медицинский, но вопреки желанию отца, стать психиатром, он решил учиться на стоматологическом факультете, мать поддержала его в этом. С раннего детства Герман панически боялся зубных врачей, может, поэтому он и решил стать дантистом.
Никита – средний сын. Настоящая гордость родителей: вечный отличник, победитель всевозможных математических олимпиад, лучший ученик физико-математической школы им. Ландау, лучший студент, лучший аспирант и, наконец, гениальный (как считала Полина Николаевна) компьютерщик. Так, молодой ученый и оказался в Америке. «Никакой личной жизни, – жаловался он матери, – все делают деньги, я словно маленький винтик большого часового механизма».
Утро было солнечным, лучи наполнили ярким светом огромную квартиру Биневских. Александр Михайлович встал с кровати и оделся.
– Папа, где тут твой компьютер, что там у тебя не так? – Заявил о своем появлении Никита.
– Ты, что ёще глаза не успел продрать, а уже по технике соскучился.
– Привычка, отец. Ладно, я потом.
Биневский медленно шел по большому коридору и думал: «Идиот, чего башку ломать, сделать анализ на отцовство ничего не стоит, да и биологический материал на месте». Он зашел на кухню и увидел, как братья старательно сервировали стол на четыре персоны. Вся эта сцена вызвала у академика невероятное чувство душевного покоя, и он решил, что мысль о генетическом тесте не должна больше посещать его голову. Пусть всё останется так, как есть.
***
Ольга Кравцова, статная рыжеволосая женщина, в супермаркете внимательно всматривалась в дату на упаковке йогурта, когда к её тележке припарковалась Марина.
– Олька, привет, наконец-то, – она обняла подругу. – Куда пропала?
– Мариночка, боже мой. Красавица, впрочем, как всегда.
– Ты тоже как всегда: серьезная такая, учительница, прямо так и хочется школьный дневник принести на подпись.
– Да, я, по-прежнему, в школе, – сказала Ольга.
–. Как дочка? Невеста уже?