Лабиринт
Шрифт:
Сонечка, замученная, истерзанная, едва дышала, но сердце ее еще билось, слабо, неровно, но билось, оставляя малую, но все же надежду…
— Может, к утру она опять придет в себя? — вопрошающе посмотрел Лында на Арину. — Что делать-то с ней?..
— Сволочи! Сволочи! — Арина подскочила к Дикарю, Пупку и Семге, завопила во всю мощь своих легких: — Это ты, эсэсовка, все подстроила?! Ты?! — Арина саданула Вику по щеке. — Все сядете за решетку! Все!
— Посмотрим, кто сядет! — усмехнулась Вика. — Я твою подружку сюда не приводила и одну ее с пьяными
— У меня же мать умерла, — уже не с прежним запалом возразила Арина.
— А мне это, знаешь, как-то до фени, — скривила губы Вика. — У меня полное алиби, а тебе советую не глотку драть, а подружкой, хоть теперь, заняться… — Вика намеренно отсылала Арину в дальнюю комнату.
Дождавшись, когда туда перекочевали нее, кроме Дикаря, так и сидевшего на полу, Вика подбежала к нему, затормошила:
— Поднимайся, поднимайся, Дикарик, надо смываться, пока не поздно.
— А пошла ты… — Дикарь выругался и не тронулся с места.
— Ну и пошла, — процедила сквозь зубы Викуля и стала взбираться по скобам наверх, чтобы сообщить о гибели Сонечки классной и завучу и заявить в милицию о преступлении, совершенном давно презираемыми ею людьми…
— Она нас заложит, — тихо сказала Арина, услышав, как хлопнула верхняя дверь. Она отозвала Лынду в сторону от умирающей Сонечки и прошептала: — И мы с тобою, дядя, никого не убедим в том, что нас здесь не было, когда ее насиловали и убивали. Меня на стреме застукал Линкин прадед, я не говорила тебе, не хотела зря воду мутить… В больницу, как ты знаешь, я не поспела, мать отвезли в морг… И на той квартире нас ни одна душа не видела, и даже Ключам мы не открыли дверь… И правде никто не поверит…
— Какой правде, подруга? — горько усмехнулся Лында. — Правд этих, знаешь, как соленых огурцов в бочке… У классной она своя, у матери твоей, похоже, своя была, а у меня на базе эти правды каждый час меняются… — Лында закурил, затянулся, предложил сигарету Арине. — А если депутатов послушать, так там что не язык, то лопата и гребет, гребет в свою кучу… И то, что раньше у них считалось нетленкой, сегодня уже тьфу, прах под ногами… А завтра… Что завтра?.. Потемки… Лабиринт… Вот как здесь, в этом подземелье… Деранешь по отсекам, а там беспросвет, грязь, крысы… Не исключено, и газ скопился удушливый… Можешь пулю схватить, а можешь и магнитофон, как Пупок…
Сонечка охнула. Арина и Лында поспешили к ней, но она уже не дышала, и пульс ее не прощупывался.
Сонечкино лицо было необычайно спокойно и будто освещено лучезарным, неземным светом…
— Прости, прости, Сонечка, — заплакала Арина, не умеющая плакать, и упала перед Сонечкой на колени.
Слезы сковывали ей горло, она шептала, едва выдавливая слова:
— Гадская стена… Трухлявая… Обвалилась… Смяла… Клянусь!.. Клянусь! Я не воспользуюсь силой во вред… Сила должна защищать… Доброй быть… Как у Романа… У Ключиков…
3
Только в понедельник, когда начальница жилищной конторы пришла на работу, с трудом отыскали
Старик Василий Афанасьевич Милков настоял, чтобы милиция наконец обследовала давно заброшенный бункер.
Сонечкин труп отыскали не сразу. Он был спрятан за грудой магнитофонов, принадлежащих кооперативу, и забросан тряпками. Это сделали Дикарь и Пупок в надежде замести следы, когда Арина уехала хоронить мать, а Лында отправился проводить ее.
Лында обещал Арине сходить в милицию и рассказать там обо всем, но не сдержал слова. Он решил повременить, но привычке посоветоваться с Дикарем, но нигде не нашел его и поехал домой спать.
Арина подозревала, что так может случиться, пыталась дозвониться Светлане Георгиевне. Трубку никто не поднимал, а времени повторить звонок не было…
Дикаря и Пупка арестовали на вокзале. Они намеревались удрать в другой город.
Лынду взяли на базе, Арину — после похорон матери.
Вика стала единственной свидетельницей, вызывающей доверие следствия.
Лина по вызову следователя не явилась. Не пришла она и на похороны Сонечки. После каникул ее перевели в другую школу, а Василия Афанасьевича с инфарктом увезли в больницу, где уже лежал его друг Григорий Львович Натансон, который тоже пока еще был в тяжелом состоянии.
…Борис Катырев, вернувшись из клиники, идти в соседнюю школу отказался. Даже вслед за Линой…
— Если я отступлю, — твердо заявил он родителям, — то путь для Семги и Дикаря будет открыт. Они станут крушить, убивать и делать из людей быдло. Я не хочу!
— Хочу — не хочу, — сказал Бобу Гвоздик, с которым они сблизились после всего случившегося. — Похоже, от нас это мало зависит… Пока торжествует Семга… И дружков Дикаря мы боимся… А ты все спрашивал, все петушился: почему это наши родичи помалкивали в прошлые времена?.. Потому и помалкивали, что дрожали от страха… Может, что-то изменится, но не скоро…
В тот день, когда хоронили Сонечку, с неба валил снег. Не мокрый, похожий на дождь, превращающий землю в грязное месиво или каток, а настоящий, пушистый, обильный, похожий на звездопад.
Под его покровом земля, одичавшая от наготы, казалось, приходит в себя, успокаивается.
И на лицах людей, уставших пережидать непогоду, появилось некоторое умиротворение, благость…
В преддверии Нового года все, кто пока жив, все без исключения, и добрые, и злые, и всякие, встречаясь, желали друг другу благополучия и верили в собственные благие намерения…
Но почти никто не помнил, не знал, не нес в душе того, что сказано в «Откровении» Иоанна Богослова:
«Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще.
Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по его делам».