Лабиринт
Шрифт:
Тень смятения промелькнула по лицу Олимпиады Эдуардовны, неожиданно смягчив его грубые черты. Наверное, ей все же стало жаль не умеющую постоять за себя девочку, и она приказала тем, кто сидел поближе, поднять Чумакову, принести ей воды и сбегать за медицинской сестрой.
Теперь, когда Олимпиада Эдуардовна пришла в нормальное состояние и пространство ее заинтересованности как бы расширилось, в поле зрения завуча попал затаившийся в углу возле окна Пупонин. Под пристальным взглядом Сидоренко вертлявый Пупок замер в неестественной для него позе, словно ноги его, случайно ступив на раскаленный асфальт, увязли в нем. Но руки, беспокойные Колюнины
По-своему истолковав этот жест, обомлевшая Олимпиада Эдуардовна начала было снова распалять себя, истерично произнося всякую чепуху о сексе, от которого нет спасения уже и детям, и в запале, вероятно в воспитательных целях, настойчиво предлагала Пупонину заглянуть и под ее юбку, но на этот раз быстро поняла, что переборщила, и придержала язык.
Сонечка, бледная, растрепанная, едва дышала, не открывая глаз. Медицинской сестры, как всегда в момент надобности, на месте не оказалось. Она побежала за каким-то дефицитом и пропала.
Олимпиада Эдуардовна с призванными ею в помощь ребятами бестолково суетилась возле Сони, ворчливо, но уже тихо проклиная никчемную сестру. А за ее спиною переживший некоторое потрясение класс нервно шушукался. В общем шипении Лина сразу уловила злобный голос Вики Семушкиной, Семги. Семга осуждала не Колюню, а Чумакову, «эту Сиротку, эту Чуму, Чумичку, которая вечно из пустяков устраивает сцены».
Лина сразу поняла, к чему клонит Семга, никогда не упускавшая удовольствия уколоть, а то и растоптать любого, кто не в силах противостоять ей. Если бы подонок Пупонин до прихода завуча успел не только расстегнуть ширинку, но и помочиться на упавшую Сонечку — а это вовсе ничего ему не стоило, — то она считалась бы «опущенной». И уж тогда каждый, даже самый слабый и маленький, получал негласное право издеваться над ней — стукнуть, оскорбить или плюнуть в ее сторону, — потому что она превращалась в изгоя. Вот и старалась Вика, готовила атмосферу отчуждения для ни в чем не повинной Сонечки Чумаковой.
Удастся ей это (а она великий мастер исполнять злые намерения) — никто не осмелится помешать, чтобы и самому не потерять расположения товарищей, не оказаться в изоляции.
Завуч, да и другие учителя, далекие от подлинной, скрытой за лицемерием ребячьей жизни, никогда не догадаются о тайной расправе. Да и узнают, все равно ввязываться не станут, а всего лишь в учительской посудачат о жестокости нынешних подростков и о новом, незнакомом им школьном злодействе и разойдутся.
Лина однажды случайно слышала такой разговор и им несла из него, что учителя близко к сердцу их дела не принимают. Но при этом зачем-то морочат друг друга, прикидываются наивными, будто не ясно им то, что и для нее, не умудренной опытом, давно не секрет — в аду ангелочками не вырастают. А жизнь, их общая жизнь, вырвавшаяся из-под узды и вздыбившаяся, зависла над пропастью и пугает, все больше превращаясь в театр абсурда.
От долгих размышлений Лине всегда становилось плохо, и когда кто-то толкнулся в дверь, она обрадовалась: не отыскалась ли медицинская сестра, может, и ей перепадет таблетка от головной боли?
Но не лекаря посылало им провидение, а воина. В класс ввалилась разрумянившаяся с мороза Арина Васильева. Убедившись, что урока не будет, Арина побежала на рынок за семечками. Теперь, немного смущенная присутствием завуча, она задержалась у порога, и возглас, готовый уже сорваться
Арина пришла в их класс этой осенью. Ее появление было овеяно тайной и сопровождалось догадками. Ходили слухи, будто Арина сбежала от матери и переехала в семью отца — к мачехе, но точно никто не мог этого утверждать, а Арина пресекала всякие попытки задавать ей вопросы.
С первых же дней Арина дала понять своим новым одноклассникам, что в ее присутствии никто иной властвовать в классе не будет, и, чуть осмотревшись, бросила вызов Вике.
Вика поначалу кривила свой капризный ротик, посмеивалась снисходительно — слишком давно и усердно плела она тут свою сеть и немало рыбешки, маленькой и покрупнее, в нее попалось. Но Арина несла в себе такой заряд душевной силы, что и Вика почувствовала неуверенность в своем превосходстве над всеми в классе.
Первым пробным камнем в их неизбежной схватке стала Соня Чумакова. Вряд ли Арина сразу воспылала к Чумаковой нежными чувствами, не верилось и в то, что ее глубоко взволновало угнетенное положение Сонечки, которую Вика вечно цепляла. Арина брала слабого под защиту, утверждаясь в своей независимости.
Сейчас она стояла перед одноклассниками рослая, крепкая, сильная, и ее мускулистые, не по-девичьи тяжелые руки таили опасность. Острый, проницательный взгляд почти прозрачных глаз мгновенно схватил ситуацию: суетливая стайка ребят во главе с завучем возле полуживой Чумаковой, карусель шептальщиц вокруг Вики и притаившийся в углу Пупонин, испуганно теребящий молнию…
Вмиг Арина швырнула пакет с семечками на переднюю парту, одним прыжком подскочила к Пупонину и, неожиданно подпрыгнув, ногою ударила Колюню в живот. Колюня жалобно взвизгнул, совсем как побитая собака, и согнулся, схватившись руками за больное место. Не дав ему прийти в себя, Арина приподняла его за волосы и стукнула головой о коленку. Колюня теперь уже просто взвыл от боли и, не успев опомниться, схлопотал по зубам. Тоненькая струйка крови поползла из рассеченной губы.
Пупок вытер кровь тыльной стороной ладони, прогнусавил что-то невнятное и вдруг, набычившись, дико вращая черными цыганскими глазами, двинулся на Арину.
Арина не шевельнулась. Подпустила Пупонина поближе и, по-особому вывернувшись, взвилась над полом и сапогом двинула Колюне по челюсти. Колюня, весь окровавленный, заскулил и завертелся волчком.
— Козел! — Арина с силой отпихнула Пупка к стене и брезгливо отряхнула руки. — Хватит? Или еще зубки почистим?
С этой минуты корчившийся в углу Пупонин больше ее не занимал. Она повернулась ко всем остальным, и лицо ее сделалось суровым.
— И вы все, детки, — Арина обращалась к классу, но смотрела только на Вику, внятно и не торопясь выговаривая слова, — завяжите узелки на своих бывших пионерских галстуках или на чем там еще, а хотите, так запомните: кто на Софью хвост поднимет, без хвоста погуляет. Ясно? Кому не ясно, поднимите ручки, я объясню!
Завуч Сидоренко совершенно оторопела. Ее рот открылся было для крика, но так и застыл, словно его сковал спазм. Молча, как совершенно ненужную вещь, Арина отодвинула растерявшуюся Сидоренко в сторону, раскидала ребят, топтавшихся возле Сонечки, и тяжело опустилась на парту рядом с нею.
Крепко прижимая щупленькую Чумакову к себе, Арина задышала ей в лицо, будто отогревала выкинутого из гнезда птенчика, и бережно шершавыми пальцами утирала покатившиеся по Сонечкиным щекам редкие слезинки.