Лабиринт. Феникс
Шрифт:
Каретников представился первым, чтоб не терять времени, объяснил диспозицию. Закончил чуть ли не настоятельно:
– …Предлагаю отбросить недоверие и поторопиться. Совсем скоро здесь будет та группа «охотников», которая вас в западню гнала.
Не сказать, что радостно, но вняли, поторопились за ним. Груз недоверия растаял, когда увидали трупы фашистов и опознались с бойцами взвода. Зато уж оторвались, вместе с разведчиками огнем встретив на поляне обидчиков.
Подполковник Таманцев отдал распоряжение на привал. И без того замотанный, серый от недосыпа и волнений, после разговора с капитаном, «прибывшим»
Без обиняков рассказал все как есть. Все же странный этот лейтенант. Будто предполагал такой поворот событий. Когда озвучил приказ, бровью не повел. Если честно, кроме того, что придется доукомплектовать группу Разина и в Житомир идти, подробностей Таманцев не знал. Спросил только:
– Кого возьмешь с собой?
– Из разведвзвода троих и местного жителя из своего батальона подберу, такого, чтоб город хорошо знал.
– Ясно. Кого тебе на смену посоветуешь?
– Кожухаря. Младший лейтенант пообтерся, в боях с рефлексией распростился, люди его уважают. Вы не волнуйтесь, товарищ полковник, дальше болот почти нет, а по лесу выйти возможно. Главное разведчиков вперед пропустите и про боковые дозоры не забывайте. Линию фронта на ура пересекать не советую, тихой сапой проскользнете.
– Кого учишь, лейтенант?
Натянул на лицо дебильное выражение, извинился:
– Прощения просим. Виноват!
Таманцев устало, совсем не весело посмотрел на временного подчиненного, махнул рукой. Кто знает, увидятся или…
– Удачи тебе, лейтенант.
– Прощайте, товарищ полковник.
Поправил молодого:
– Подполковник.
С веселыми искорками в глазах, будто и не на серьезное дело шел, пояснил старому служаке, еще в Гражданскую воевавшему.
– Я вас как командира и человека уважаю, а по старой, еще царской традиции, если уважение есть, приставка «под» из звания убирается.
– Умник! Откуда ты старые традиции знаешь? Иди уж, не помни лиха.
– И вы…
У выставленной заставы уходившую прочь цепочку бойцов догнала Егорова, еще издали призывно крикнула:
– Подождите!
Встали. Расслабленно созерцали, как медичка, ускорив бег, огибает кустарник. Каретников уже понял, что по его душу, как понял и Голубев. Скалится, зараза. Приколист хренов. Ведь толком не въехал в реалии этого времени, мыслит понятиями конца двадцатого века, а у девчонки любовь на уме, может быть – первая.
Подбежала. Обратилась к капитану:
– Товарищ капитан, разрешите поговорить с лейтенантом Апраксиным?
Разину не до сантиментов, о своем думу думает.
– Две минуты.
Отошли.
– Уходишь?
– Служба.
– Мне Игорь
– Кожухарь – хороший парень, ты присмотрись к нему.
– Я люблю тебя.
– Люда, мы вряд ли когда увидимся. Забудь.
Вцепилась. На глазах слезы, вот-вот градом покатятся.
– Прости. Забудь. Война идет. Сейчас главное выжить.
– Я…
– Прощай…
Глядя на дома, по большей части находившиеся в состоянии полуразвалин, на улицу с площадью, примкнувшей к ней, в душу закралось смутное чувство, что-то вроде узнаваемости места. А что? Все может быть. На фасаде дома разобрал слова на табличке, где значилось: «Ул. Большая Бердичевская». Только вот номер не прочесть. А нужен ли он? Будто угадав промелькнувший вопрос в голове своего командира, Ланда, обернувшись, повел подбородком в сторону развалин:
– Педагогический университет. Я здесь учился.
Каретников кивнул. Был университет, теперь что от него осталось – только под снос. Но все же как-то здесь…
Несмотря на трагизм окружающей картины действительности после бомбардировки городских кварталов, память подсунула воспоминание. Еще в своей первой жизни, в период лейтенантской, юношеской непосредственности, со своим другом Вовкой Тополевым «по вертушке» привезли из Германии в Союз дембелей. Самолет приземлился в Озерном, на военном аэродроме, а это, считай, пригород Житомира. Должны были забрать команду «молодых» и лететь обратно, только произошла загвоздка. Команду скомплектовать не успели, и вылет отложили на следующий день. Помыкавшись, махнули в город, а там… В общем, два молодых офицера в ресторане сняли женщин с не слишком выраженной чертой социальной ответственности. В подвешенном состоянии от принятого на грудь алкоголя ближе к полуночи оказались в частном секторе. Ладно… Так вот площадь, которую они миновали, он запомнил лишь потому, что увидел, как ночью, при свете фонарей, по ней тогда, гремя колонками из открытых окон, проезжал «Запорожец», хозяин которого не поленился впердючить в салон своего зверя… цветомузыку. Зрелище еще то! Вот отзвуки прошлой памяти и воспоминаний подсунули Каретникову узнаваемость мест, по которым сейчас шли.
Заслышав стрекот приближавшегося мотоцикла, оба шуганулись в развалины здания, не так давно бывшего двухэтажным. От коробки строения осталось лишь две стены с проемами окон. По кучам мусора и битому кирпичу, надеясь только на удачу, чтоб не свернуть шею в темноте, выбрались на задний двор. Остановившись и прячась в кустах, молодой Изя фонил потом, дыша, как загнанный мерин.
– Далеко еще?
– Нет, уже совсем рядом. Как Пизанскую башню увидим, считайте, пришли.
– Откуда Пизанская?
– Это водонапорная башня. Строители при возведении накосячили, завалили, вот и прозвали так. Идемте. Кажется, все тихо.
Каретников в одно мгновение обнажил ствол ТТ. Из темноты рядом с ними неожиданно прозвучал хрипловатый голос.
– Изя, это ты, что ли?
Проводник, по-видимому, сразу узнал говорившего, ответил:
– Я, тетя Фира!
– Вернулся, значит?
– Вернулся. Вы-то что ночью тут караулите?
– Ай! Не спрашивай! Мои все эвакуировались, а я дура старая с ними не поехала. В доме одной страшно, немцы лютуют. Нас за людей не считают. Вдруг заявятся, вот и хоронюсь рядом с домом. Кто с тобой?
Конец ознакомительного фрагмента.