Лабиринт отражений
Шрифт:
Церковный квартал — золочёные купола православных храмов, соборы католиков, скромные синагоги и мусульманские минареты. Кружево храма александровцев, чёрная пирамида сатанистов, и как самая великолепная из всех насмешек — огненная реклама над пабом, логовом добродушной и страдающей лёгким ожирением секты Поклонников Пива.
Я мог бы многое тебе показать, Неудачник. Зоопарки, где живут стеллеровы коровы и мамонты. Книжные клубы, где спорят о хороших и умных книгах, выставки пространственных дизайнеров, где рождаются новые миры, врачебную конференцию, где сходятся врачи со всего мира, консультируя больного из богом забытой провинции… На конференцию нас
А ведь, наверное, это было не случайно. Ты сам выбрал этот путь. «Лабиринт», «Звёзды и планеты», «Всякие забавы», эльфийский Лориен… Ты вобрал в себя глубину, и показал — не себе, а мне, какова она. Всю нетерпимость и глупость, всю агрессию, что живёт в нас. И ты не хуже меня знаешь — не только из этого соткан виртуальный мир.
Как жаль, что ты всё-таки прав, Неудачник. Мир судят не по лучшим его качествам. Иначе фашизм стал бы расцветом техники, вёрткими самолётами и могучими моторами, а не трубами концлагерей и мылом из человечьего жира.
Ты вынес свой приговор, и объяснил, почему он таков.
Вправе ли мы обижаться?
Вправе ли бить себя в грудь и кричать: «Мы добры!»
Но ты не можешь, не должен унести с собой лишь это! Человеческую грязь и красоту безлюдных гор, технологию, ставшую на службу пороков! Иначе — зачем мы в глубине? Чего мы стоим?
…Я стою у дверей католического собора, роскошного и давящего, великого и нелепого. Можно пойти и помолиться древнему богу, которого, всё-таки, нет. Можно вернуться домой и пожать Неудачнику руку на прощание.
И ни одно решение не будет правильным.
— Леонид?
Подошедший человек мне совершенно не знаком. Низенький, с невыразительным скучным лицом, старых джинсах и вислом свитере. Скучный и обыденный, ему не в виртуальности место, а в очереди за разливным «жигулёвским». Но он знает моё имя — значит, он враг.
— А вы от кого? — спрашиваю я. — «Аль-Кабар»?
Человечек не отводит взгляд.
— Леонид, ты видел меня в другом облике. Без лица.
— Дмитрий?
— Да. Может быть всё-таки будем на «ты»?
— Ты сволочь, — соглашаюсь я.
— Леонид, я прошу тебя о разговоре. О пяти минутах разговора.
Неужели это — основной облик Димы Дибенко? Я видел его фотографию, но давным-давно, на ней он был слишком молод. Значит, он — невзрачный и обыденный? Маленькая собачка — век щенок. Этот парень придумал дип-программу и уронил мир в глубину? Отгрёб миллионы
— Пять минут.
— Леонид, отойдём…
Его голос всё же не вяжется с внешностью. Если он и умел говорить просительным тоном — то это осталось в прошлом.
Мы обходим собор, Дибенко отпирает ключом причудливой формы калитку, ведущую в сад. Здесь тихо и спокойно. Ивы, тополя, ровные аллейки… камни… знакомой формы.
— Блин, — только и говорю я.
— Да, это кладбище… — бормочет Дибенко. — Я… я люблю сюда приходить. Как-то успокаивает… настраивает на философский лад.
Наверное, нет в этом ничего необычного. Но я смотрю на надгробные памятники, на аллеи, на девушку, что сидит вдали на траве, у маленького бюста, прижав ладони к лицу. Это не скорбящий человек, это нарисованная плакальщица, электронный эквивалент мраморных ангелочков.
Виртуальность — это жизнь. Но жизнь немыслима без смерти. И друзья хоронят здесь тех, кто уже никогда не нырнёт в глубину, не наденет виртуальный шлем.
«Он верил в чудо» — короткая, словно проклятие, фраза на ближайшем камне.
Прости, незнакомый мне человек. Ты верил в чудеса и прыгал в разноцветье виртуального мира. Но вот, память о тебе лежит здесь, а где-то в настоящем твоя могила зарастает бурьяном. Твои друзья приходят сюда, затратив полдоллара, а земля, принявшая твой прах, рождает новую жизнь. Может быть, честнее было бы твоим друзьям потерять час-другой жизни — чтобы глотнуть водки на твоей настоящей могиле?
Свобода. Не мне судить!
— Я слушаю тебя, Дима, — говорю я.
У Дибенко красные, словно от недосыпания, глаза. У него мятое лицо. Он втащил меня в чудо — которому я не нужен, он расправляется с дайверами, как со слепыми котятами. Но он создал этот мир, и я обязан его выслушать.
— Не спрашиваю, как ты вырвался, Лёня, — произносит Дибенко. — Я понимаю, ты всё-таки получил свою награду…
— Какую ещё награду? За что?
— За предательство, — Дибенко смотрит мне в глаза. — Что, слово коробит? А ведь это предательство! Всех нас, всех людей, что живут сегодня! Ты смог стать его другом. Я знал, что ты это сможешь, знал, потому и нанял тебя, именно тебя! Зря, наверное. То, что я мог предложить — гроши…
— Дима, ты понимаешь, чем стала виртуальность?
— Свободой!
— Тогда в чём ты меня упрекаешь? Мы не в праве требовать от Неудачника ничего! Ни-че-го!
— Почему же не вправе? — Дибенко облокачивается на надгробие «верящего в чудо» и усмехается: — Да, пусть не формулы и чертежи… не вакцины и рецепты справедливого общества. Но хоть надежду он мог нам дать! Нам, всем! Если он пришёл — значит, всё будет хорошо! Если он есть — значит, мы не захлебнулись свободой!
Кажется, я снова чего-то не понимаю!
Но Дибенко продолжает, и я молчу.
— Думаешь, я знал, что делаю? Тогда… Нет! Я напился! В драбадан, в дрызг, в стельку! Прилип к машине, а спать не хотелось, и играть тоже не хотелось, работа поперёк горла стояла, начал подбирать цветовую палитру, ритм изображения… очень хотелось музыку наложить, а машина дохлая была, без саунд-карты!
Значит, не врут легенды…
— Я не знаю, как! — кричит Дибенко. — Это она захотела родиться, а не я её родил! Это глубина, глубина пришла сквозь меня — в мир! Я понял, я почувствовал, но я — не творец! Лишь проводник, перо, которым двигала чья-то рука! Издалека, сквозь мрак, сквозь тишину — дотянулась, и заставила сделать! Её! Дип-программу!