Лабиринт Данимиры
Шрифт:
А сейчас я согласно хихикаю, разделяя ироническое отношение Илюши. Когда в доме собирались папины сослуживцы с Завода или заезжие гости, за столом — под мамино домашнее вино из шикши — начинались жаркие споры обо всём на свете. Я, как и всякий порядочный ребёнок, интенсивно грела уши, слоняясь поблизости, поэтому знала, что всё обстоит далеко не так идиллически, как это обрисовывал столичный Павел Викторович.
Многие из тех, кто голосовал за мирный путь, не хотели афишировать наличие особых способностей, рассудив, что им и так будет неплохо. По сути они не были
Нам, разумеется, излагалась официальная версия.
— И помните! Путь к хаосу может начаться с малого! Например, с бессмысленного поджигания деревьев! Это деяние только на первый взгляд кажется пустяковым…
И бла-бла-бла, и бла-бла-бла…
«Специально они, что ли, подбирают таких зануд?» — думаю я.
Мы сидим, уставившись в кривоватый, беспрестанно шевелящийся рот Павла Викторовича, и потихоньку соловеем.
Одинцов отрывает от тетрадного листка полоску бумаги, размашисто пишет: «Сегодня он поджёг берёзу, а завтра магию продаст!», внизу изображает виселицу, на которой болтается человечек — ручки-ножки из палочек, и посылает записку Малыгину.
Тот читает и оглядывается на нас.
Мы синхронно показываем кулаки.
Колька покаянно роняет голову — догадывается, что над ней сгущаются тучи.
Лекции мы были вынуждены прослушивать в течение двух месяцев по воскресеньям, с десяти утра и до полудня, и потеря этого золотого времени больно ударила по нашим свободолюбивым сердцам.
Мало того, занятия проходили под прикрытием хорового кружка. Проходящие мимо слышали, как из окон звучит «Имангра-озеро, чаша царей», исполняемая нестройными, но чистыми детскими голосами. Если бы некто любопытный всё-таки заглянул в окно, то увидел бы, как в классе, где парты сдвинуты к стенам, полукругом стоят ученики и старательно разевают рты.
Позор на весь посёлок.
Единственное, что нас утешает, — после отъезда психолога морок должен развеяться вместе с памятью о хоровом кружке.
«… Мирный саам и суровый помор к водам твоим приходили в ненастье…» — я вдруг начинаю различать слова песни, хотя морок предназначен для прохожих и должен быть слышен только на улице. Тем не менее я слышу пение, и кажется, будто я сижу на длинных качелях, чья-то сильная рука раскачивает меня… вверх… вниз… вверх… вниз… и флейта вторит словам про «красную нерку и жемчуг речной».
— Шергина! — издалека слышу я. — Данимира!
Одинцов шепчет:
— Данька, проснись! — и толкает меня в бок.
Я подскакиваю с места.
— Повторите, что я сейчас говорил.
Первый раз за всё время Павел Викторович обращается ко мне прямо. А я-то уж было начала верить, что чаша сия меня минует.
— Э-э-э… Мы оплот?..
Кое-что я всё-таки слышала сквозь дрёму. Про оплот точно что-то говорилось.
Павел Викторович внимательно на меня смотрит.
— Оплот чего? — Он, как учёный грач, с интересом наклоняет
— Э-э-э… стабильности и прогресса?
— Именно так, Данимира, именно так. Но хотелось бы услышать, какими именно способами наша Империя добивается гармонии столь различных по своей сути явлений, каковыми являются стабильность и прогресс.
Слова московского гостя катятся по поверхности моего разума, как рассыпанные пластмассовые бусины. Но и я не лыком шита. Я подбираю слова Павла Викторовича, нанизываю их на нитку в другом порядке и произношу в ответ такую же гладкую речь.
«Съел?» — думаю я. Все учителя говорят мне, что я способная.
— Прекрасно, Данимира, прекрасно, — удовлетворённо произносит Павел Викторович. — А теперь расскажите нам, что вы думаете о поступке вашего товарища Малыгина Николая.
Внезапно я чувствую острый приступ гнева. Я ощущаю, что безмерно устала от этого бессмысленного времяпровождения и что тоже с удовольствием что-нибудь бы подожгла. Колька, конечно, дурак, но мои мысли — это моё личное дело.
— Сегодня он поджёг берёзу, а завтра магию продаст? — цитирую я записку Одинцова и таращусь с честным выражением, хотя внутренне усмехаюсь.
Лицо у меня невинное и безмятежное, это я унаследовала от мамы. Только мама на самом деле такая, светлейшая из ведьм, а насчёт себя я не уверена.
Психолог задумчиво смотрит на меня, потом неожиданно усмехается и становится похожим на человека. Оказывается, кроме рта у Павла Викторовича есть глаза — серо-зелёные, с пушистыми ресницами и со смешливой искоркой на дне зрачков.
«Это ведь он специально нудятину разводил, — вдруг догадываюсь я. — Чтоб запомнили на всю жизнь».
— Такое развитие событий намного вероятнее, чем вам кажется, Данимира Андреевна, — всё так же усмехаясь, сообщает Павел Викторович. Из-за этой усмешки фраза звучит так, будто он отвечает на мои невысказанные слова. Может, он чтец мыслей? Редкая способность даже среди магов, но ведь встречается же.
Не успеваю обдумать эту возможность, как замечаю, что фигура передо мной размывается, серо-зелёные глаза бледнеют, остаются лишь зрачки, которые превращаются в блестящие чёрные бусинки на серой вытянутой морде.
— Ты завязла, — строго говорит морда голосом Павла Викторовича. — У тебя мало времени, двигайся дальше.
Странно. Раньше мне казалось, что дополнительные уроки по обществоведению — не лучшим образом проведённое время, а теперь не хочется уходить.
Здесь скучно, но безопасно, а там, куда мне придётся идти, скверно.
Но что-то толкает меня в грудь, и я с сожалением покидаю и это место, и это время… надо бежать по этому странному лабиринту, надо догнать ускользающее, невозможное, унесённое ветром…
А вообще преподаватели по всем предметам у нас были замечательные — Завод следил за этим. И училась я без проблем. Если честно, мне даже в голову не приходило, что можно добровольно отказаться познавать что-то новое. Так что школу я закончила с красным дипломом, без помощи каких-либо сверхъестественных сил.