Квинтэссенция
Шрифт:
Альма вскочила на ноги, оставив футляр лежать на полу. Она метнулась в сторону выхода, готовая бежать, когда этажом выше раздался голос, высокий и настойчивый, как будто все часы в магазине забили разом:
– Стой!
Глава 10
Альма застыла на пороге магазина, все еще держась за ручку двери у нее за спиной. Последние три месяца она избегала непредсказуемых мест – переполненных школьных коридоров и всего нового, – потому что была уверена: если застать ее врасплох в непредсказуемом месте, с ней может
И все же она не почувствовала никакого страха.
Вместо этого произошло нечто иное: свет внутри нее – тот, благодаря которому она была Альмой, – засветился вместе с голубым свечением. Точно так же было с флаером и телескопом.
Это чувство заставило Альму задержаться.
Впрочем, руку с дверной ручки она все же не убрала.
Наверху кто-то оживился. Альма слышала скрип открывающихся шкафчиков и стук задвигающихся ящиков. Раздавался звук отвинчивающихся от банок крышек, шорох шагов, снующих туда-сюда, и бормотание обладателя высокого голоса. Затем голубой свет погас.
Кто-то спускался по лестнице.
Этот кто-то – тот, кому принадлежал голос, – был настолько мал, что сперва Альме подумалось, не ребенок ли это. Затем фигура миновала виток спиральной лестницы, и Альма увидела длиннющую белую бороду, закрывавшую почти все лицо и свисавшую практически до живота. Похоже, заключила Альма, это все-таки не ребенок.
На крошечном человечке были потрепанные коричневые кожаные перчатки и кремовый, напоминающий спецовку, халат, доходивший до верхней части его заскорузлых коричневых кожаных ботинок. На голове странный человечек носил нечто вроде латунной каски, а глаза закрывали не по размеру большие бронзовые ювелирные очки с лупами, развернутыми до упора. Единственным, что удавалось разглядеть на его лице, были нос и виски. И то и другое измазалось в голубой краске. Впрочем, бороду, каску, спецовку и перчатки – практически всего человечка – тоже покрывали пятна краски.
– Ты здесь! – закричал крошечный бородатый покрытый краской человечек. – О, я так рад! Извини, я не хотел напугать тебя.
Альма стояла, прижавшись спиной к двери.
– Дверь была открыта, – неуверенно проговорила она. – Поэтому я зашла.
– Да, да, я знаю, знаю! – ответил крошечный человечек. Его голос звучал ритмично, почти напевно, и звонко, как музыка ветра. – Я же ее и открыл, душечка моя! Тебе понравился магазин? Он мой, знаешь ли. Я Лавочник.
Лавочник к тому времени спустился до конца лестницы и теперь в ожидании смотрел на Альму через всю комнату. По крайней мере, ей так казалось. Как все обстояло на самом деле, представить было трудно, ведь она не видела его глаз.
– Он… необычный, – сказала Альма. – Это… вы чините эти вещи?
– Пытаюсь, – отозвался Лавочник. Он зашагал по комнате, проворно огибая груду ржавых запчастей от велосипеда и кучу трухлявых газет. – Когда был моложе, я много путешествовал и пополнял коллекцию повсюду, где бывал. – Он повертел пальцами, обтянутыми перчаткой. – Дырявая шляпа на обочине здесь, плюшевый мишка без набивки в мусорном баке там, сережка без пары, туфля без подметки – бездомные вещи, понимаешь. Потерянные вещи. Вот я и брал их с собой. А теперь, когда
– Вы… вы их продаете? – спросила Альма. Она посмотрела вниз, на футляр с телескопом, надеясь на положительный ответ.
– О звезды, конечно, нет! – вскрикнул Лавочник. – Надо бы, надо бы, но я слишком сентиментален. Они отлично вписались в интерьер, знаешь ли. – Теперь он был уже у другого конца полки, где лежал футляр с телескопом. Полка была почти с него ростом, поэтому, чтобы увидеть Альму, ему пришлось встать на цыпочки. – А могу я поинтересоваться, душечка моя, где твой дом?
Не успела Альма расстроиться из-за телескопа, как он удивил ее этим неожиданным вопросом.
– Я… Я живу здесь, – ответила она, – в Фор-Пойнтсе. Но я новенькая. В смысле не отсюда, а из Олд-Хэвена, – она помолчала, а затем продолжила: – Там был мой дом.
Лавочник кивал, и его латунная каска с тихим звяканьем то сползала на ювелирные очки, то поднималась обратно, а борода в это время сочувственно качалась в такт.
– Значит, ты понимаешь, – вздохнул он. Он просунул руку в пространство между полками и указал на футляр с телескопом. – Вижу, тебе понравился мой квинтескоп. Я сам его собрал.
И снова эти слова застали Альму врасплох, на этот раз потому, что квинтескоп очень походило на то слово из флаера – квинтэссенция.
– Квинтескоп, – повторила она, – это что-то вроде телескопа?
Лавочник стал возбужденно размахивать своими обтянутыми перчатками пальцами.
– Что-то вроде того, – сказал он. – Они похожи. Немного. Только, душечка моя, телескоп показывает то, что мы могли бы увидеть глазами, если бы наше зрение было лучше, острее. А квинтескоп… что ж, квинтескоп показывает то, чего нельзя увидеть невооруженным глазом: невидимые и истинные вещи, внутренний Свет!
По мере того как Лавочник говорил, его голос становился все выше, все мелодичнее, так что к концу фразы он казался не просто напевным, а складывался в настоящую, звучную мелодию. Он задержался на последней ноте, а затем прервал ее громким, переливистым кашлем.
– Прошу прощения! – сказал Лавочник, возвращаясь к своему нормальному голосу. – Защекотало в горле.
Слушая его, Альма снова почувствовала, что квинтескоп предназначен ей. Что-то такое она и надеялась найти здесь, в этом загадочном месте: нечто особенное, волшебное. Он должен принадлежать ей, просто должен. Собравшись с духом, сделав глубокий вдох и еще сильнее вцепившись в ручку, Альма спросила:
– Может быть, вы когда-нибудь решитесь продать его? Подарить ему… ну… новый дом?
Но Лавочник резко покачал головой, отчего его каска с громким треском ударилась сперва об один край ювелирных очков, а затем о другой.
– Нет, конечно, нет! Я ни за что его не продам, – закричал он, круша надежды Альмы. А потом добавил: – Я иногда одалживаю его некоторым особенным людям. И, думаю, ты можешь стать как раз тем человеком, которого я ждал. Позволь-ка мне взглянуть!
Лавочник, пританцовывая, обогнул полку. Он опустил увеличительные стекла на очках и вытянул шею в сторону Альмы.