Квинканкс. Том 2

Паллисер Чарльз

Он отвернул от меня лицо и закусил губу.

— Неужто вы так легко отступите?

— Хотя поначалу я очень расстроился, когда Клоудир уничтожил завещание, — сказал я, — теперь я доволен, что больше не имею отношения к этому делу. Никакие незнакомые люди не жаждут моей смерти, а от такой чести, уверяю вас, я бесконечно рад отказаться.

Генри посмотрел на меня со странным выражением торжества в глазах.

— Так вы полагаете, вам ничего больше не грозит?

Я удивленно кивнул.

— Значит, вы не знаете,

что произошло? Видите ли, вам следует проявить интерес к процессу. Претендент со стороны Малифантов заявил о своих правах на наследство.

— Да неужели?! — воскликнул я. — И кто же он?

— Его личность пока не раскрывается. Поверенный, действующий от его имени, в официальном порядке заявил суду, что такой человек существует, а поскольку кодицилл сейчас имеет силу, смерть мистера Сайласа Клоудира означает, что теперь поместье переходит к наследнику Малифанту, и он предъявит права на него, когда суд признает вас мертвым.

У меня мороз побежал по коже, и возникло такое ощущение, будто меня снова затягивает в водоворот, из которого, как мне казалось, я раз и навсегда выплыл.

— Тогда я не стану мешать, — сказал я. — Пускай суд объявляет меня мертвым, и поместье переходит к этому человеку, а не к британской короне. Какое мне дело?

— Видите ли, все не так просто. Вы живы, и посему факт вашего существования представляет — вернее, должен представлять — значительный интерес как для Момпессонов, так и для претендента Малифанта.

— Вас определенно очень интересует процесс. Вы говорите, что имя претендента пока не названо — но смею предположить, вам оно известно?

Генри улыбнулся столь холодно, что я невольно задался вопросом, как я вообще мог считать его добрым и благожелательным человеком. Странная мысль внезапно пришла мне в голову.

— Извините, что не отвечаю на ваш вопрос, — сказал он. — Но вы ведь понимаете, не правда ли, что не обеспечите своей безопасности, просто позволив суду объявить вас мертвым. Слишком многое поставлено на карту.

— Вы хотите сказать, что означенное лицо без малейших раздумий уберет меня с дороги?

Он лишь смахнул с начищенных ботинок пыль носовым платком.

— Но вы забываете, что для всех я уже умер, — сказал я.

Он улыбнулся и мягко заметил:

— Но видите ли, я-то знаю правду.

Я смотрел на Генри и проникал в самую его душу. Как я мог предполагать, что им движет что-либо, помимо алчности и своекорыстия? Кровь прихлынула к моим щекам, когда я со стыдом вспомнил, насколько был доверчив. Я пришел к нему со своей ужасной историей о смерти Стивена, а он не стал меня слушать. Смерть Стивена! Я вспомнил, как Стивен говорил мне, что именно Генри убедил его довериться тетке. Разумеется, он причастен к смерти Стивена! Каким же глупцом я был! Как я смел винить свою мать в пагубной доверчивости!

— В таком случае я полагаю, — сказал я, стараясь говорить

по возможности твердым голосом, — что вы явились ко мне со своим прежним постыдным предложением шантажировать сэра Дейвида и леди Момпессон?

Продолжая говорить, я двинулся к двери, давая гостю понять, что его присутствие здесь нежелательно. Однако он продолжал сидеть в кресле, лениво покачивая ногой. Его самоуверенность возрастала по мере того, как я терял спокойствие духа.

— Вы глубоко заблуждаетесь, — ответил он.

Я настолько удивился, что сел обратно в кресло.

— Представьте, — начал он, устремив задумчивый взгляд в потолок, — насколько иной была бы ситуация, если бы завещание, возвращение которого стоило вам и вашим друзьях таких усилий, по-прежнему существовало?

— Но его не существует, — сказал я. — Документ уничтожили у меня на глазах.

— Да, но если предположить, что оно не уничтожено? — настаивал Генри.

— Тогда, будь оно представлено суду, мне больше не грозила бы опасность.

Он резко, раздраженно рассмеялся.

— И это все, что приходит вам в голову? Неужто вас не волнует, что в таком случае вы стали бы владельцем огромного поместья?

— И это тоже, — согласился я.

— И это тоже, — эхом повторил Генри, подаваясь вперед и крепко сжимая ручки кресла.

Я пожал плечами.

— Неужели вам действительно безразлично? — пробормотал он. Несколько мгновений он пристально смотрел на меня, а потом вдруг спросил: — А что, если бы я сказал вам, что завещание по-прежнему существует?

Я вздрогнул.

— Тогда я бы ответил, что собственными глазами видел, как оно сгорело дотла.

Генри немного поколебался, а потом сказал:

— Документ, уничтоженный при вас Клоудиром, являлся точной копией завещания, написанной на такой же пергаментной бумаге, аккуратным почерком юриста.

— Чепуха, — сказал я. — Документ, взятый мной из тайника, был подлинным. Вы сами говорили.

Он кивнул.

— Говорил. И он действительно был подлинным.

— И я не расставался с ним ни на минуту, покуда его не забрали у меня и не уничтожили.

— Если не считать одного-единственного раза, — с улыбкой мягко заметил Генри. — Когда вы несколько часов спали на моем диване тем утром, когда пришли ко мне.

Я тихо ахнул и сразу понял, что он скажет дальше.

— И пока вы почивали, — продолжал он, — я сделал настолько точную копию, насколько мог. А если учесть мой опыт судейского переписчика и наличие у меня под рукой всех необходимых материалов — включая чистый лист старого пергамента, — мне удалось сделать поистине хорошую копию. Безусловно, достаточно хорошую, чтобы обмануть вас и старого Клоудира.

Я не сомневался, что он говорит правду.

— Зачем вы сделали это?

— Из предосторожности, на случай, если с завещанием произойдет что-нибудь.