Квантовая ночь

Сойер Роберт Джеймс

— Да.

— Вы думаете, я излечился от них?

— За время наших встреч ничто не указывало на то, что вы являетесь безумным психопатом любого типа, Джим. По крайней мере, не сейчас.

— О’кей, спасибо. — Я поднялся, чтобы уйти.

— И это всё? Вы сказали, что дело очень срочное.

— Так и есть, — ответил я и пошёл к двери.

* * *

Ожидая меня, Менно держал дверь своей квартиры открытой — это была его давняя привычка. Я увидел, как Пакс ткнулась носом ему в бедро, чтобы сообщить о моём приближении.

— Доброе утро, падаван. Заходи.

— Спасибо. — Я вошёл; серебристо-голубая

мебель казалась золотисто-зеленоватой в свете солнца.

Пока Менно готовил кофе — зрелище того, как он управляется с этим наощупь, завораживало — я объяснил ему таксономию Q1-Q2-Q3, рассказал о квантовом камертоне и о том, как был перезагружен Тревис Гурон, рассказал ему, как Виктория и Кайла открыли коллективную квантовую запутанность всего человечества, рассказал о том, что, если удастся изменить состояние одного человека, то все остальные тоже сдвинутся на одну ступень вверх или вниз. Я также рассказал ему о том, что обнаружила Виктория: мы можем это сделать, но в процессе сожжём мозг участника эксперимента. Потребовалось три чашки кофе, чтобы изложить всё это; Менно задавал глубокомысленные и пытливые вопросы того типа, которого я от него и ожидал.

— Итак? — сказал я, завершив рассказ.

— Давай я тебе кое-что прочитаю, — сказал он. Он ушёл к дальней стене и вернулся с листом жёсткой бумаги карамельного цвета. Я понятия не имел, как он собирается её читать, но когда он положил бумагу на остеклённую столешницу, я заметил на ней пупырышки шрифта Брайля.

— Вот что Стэнли Милгрем говорил о своём эксперименте с подчинением авторитету. Я распечатал это много лет назад по завершении проекта «Ясность». — Он провёл указательным пальцем по странице. — «Некоторые из этих экспериментов, как я думаю, попросту исследуют границу между тем, что этически допустимо и недопустимо делать с подопытным-человеком. Это материи, в которых лишь сообщество» — здесь он имеет в виду психологического сообщество — «способно разобраться и приять решение, и если бы был проведён опрос, то я бы не был вполне уверен относительно того, какой стороне отдать голос».

— И какова мораль, Спок? — спросил я, складывая руки на груди.

— Та, которую осознаёт по крайней мере один из нас, — ответил Менно.

— Но мы можем сделать мир лучше. — Менно молчал. Пакс терпеливо смотрела на него. Я тоже на него смотрел, но мне не хватало её самообладания. — Чёрт возьми, Менно, — сказал я, наконец. — Ты знаешь, что это правильный поступок.

Он заговорил, медленно, скупо роняя слова.

— В течение всех этих лет иногда было очень тяжело быть твоим другом и коллегой. Поначалу я думал, что это просто гнев за то, что ты сделал со мной и Домиником, или за то, что был напоминанием об ордах лишённых внутреннего голоса, потому что все эти годы ты был единственным из проекта «Ясность», кто оставался рядом. Но всё оказалось не настолько грандиозно.

Он сделал паузу и отхлебнул кофе.

— Кто научил тебя утилитаризму? Кто представил тебя — в прямом и переносном смысле — Питеру Сингеру? Я. Я сказал: «Вот, Джим, прочитай это, думаю, тебе понравится». И ты прочитал. Ты это воспринял. Я говорил, но ты делал. Помнишь, как ты пришёл сюда в первый раз и заявил, что видел записи тех интервью? Знаешь, что я тогда думал? Не о шиле в мешке и не о вьющейся верёвочке, и даже не о том, что теперь мне, наконец, будет с кем поговорить об открытиях, которые сделали мы с Домиником. Нет, вовсе не об этом. Моя первая мысль была: ой, это же Джим. И он осуждает меня. Он знает, сколько я зарабатываю, знает, сколько я способен отдавать на благотворительность, но вместо этого я живу в квартире за несколько

миллионов, и хоть я и слеп, у меня на стенах висят дорогие картины.

— Ты о репродукциях Эмили Карр?

— Это не репродукции.

Мой взгляд скользнул по ним: картины маслом в стиле постимпрессионизма, изображающие прибрежные дождевые леса Британской Колумбии.

— Ого.

— Все четыре в 1996 стоили 42000 долларов. — Он махнул рукой в сторону кухни. — И ты не захочешь знать, сколько стоят тотемные столбы. Я слеп уже двадцать лет, я не испытываю никакого непосредственного удовольствия от этих картин — но мне нравится ими владеть. Сумма меньше тысячи долларов позволила бы умирающему африканскому ребёнку дожить до совершеннолетия: пища, вакцинация, базовое медобслуживание, даже начальное образование — и всего за тысячу баксов. Я мог бы спасти сорок детишек за деньги, которые потратил на те картины. И знаешь, что я сказал себе? Картины растут в цене, верно? А у меня нет детей; я могу завещать всё своё имущество благотворительному фонду, так что когда я умру, они продадут картины, и представь себе, сколько детей они тогда смогут спасти! Да, я постулировал существование нуждающихся детей и через десятилетия, чтобы примирить свою совесть с тем, что я не помогаю нуждающимся сейчас. Но ты! Сколько ты отдал на благотворительность в прошлом году?

— Не знаю.

— Да ну, — сказал Менно. — Наверняка знаешь.

Я отвёл взгляд от слепца.

— Двадцать с чем-то.

— Двадцать тысяч долларов. И куда именно?

— По большей части в фонды по борьбе с бедностью в третьем мире.

— Потому что?

Я повёл плечами.

— Потому что им деньги нужны больше, чем мне. Польза, которую они принесут людям в Африке, гораздо больше пользы, которую они принесут мне, так что я…

— Так что ты должен был их отдать, верно? — Менно покачал головой. — Миру не нужны лицемеры вроде меня; ему нужно больше людей, похожих на тебя.

— Менно… — сказал я, словно его имя, такое же, как у основателя его религии, как-то его оправдывало.

Он какое-то время молчал.

— Ты сказал, что вам нужен кто-то, чтобы положить его под… как ты это назвал? Под пучок?

— Ну, да, однако этот человек, вероятно, не выживет.

— Возьмите меня, — сказал Менно.

— Что?

— Я стар; возьмите меня.

— Это… ну, это… очень благородно с твоей стороны, но нам нужен кто-нибудь, кого можно передвинуть на две ступени вверх. Это значит, что изначально он должен быть Q1.

— Который по определению не может дать информированного согласия. Но я могу.

— Да. Но ты не эф-зэ.

Менно поднялся.

— Пойдём со мной, — велел он. Я подчинился, так же, как и Пакс; он повёл нас обоих в свой кабинет. — Прошло столько лет… — сказал он. — Не уверен, в каком они шкафу, но… — Он жестом попросил меня открыть шкафы, и я так и сделал. Первый был заполнен грудами старых компьютерных распечаток на перфорированной бумаге, и я сказал ему об этом. — Посмотри в другом, — сказал он.

Я заглянул во второй шкаф — и нашёл их.

Две зелёные хоккейные шайбы.

— Ты их сохранил? — спросил я.

— Ты сказал, что тебе нужен эф-зэ. Сделай его из меня.

У меня заколотилось сердце.

— Но что если ты не очнёшься?

— Сделай то, что вы сделали с Тревисом Гурном. Возьмите ту штуковину…

— Квантовый камертон. Но он работает не всегда.

— Я согласен попробовать.

— Менно, Господи, я не смогу…

Он поднял руку.

— Падаван, кто разъяснял тебе проблему вагонетки? Посмотри на меня. Я — тот толстяк, а на путях стоят семь миллиардов человек, которые запросто могут погибнуть, если русские сцепятся с американцами.