Кузнечик
Шрифт:
— А-а-а… — многозначительно протянула Алька и затихла.
«Вот оно как, — подумал Тимка, — пароль. Такого деда полезно знать наперед…» Повернувшись на бок, он попробовал привычно свернуться калачиком, но колени уткнулись в чью-то испуганно вздрогнувшую спину…
— Я это, — сказал Тимка и добавил на всякий случай, — свой… — А сам подумал: «Разложились тут, понимаешь, как королевы».
Когда все задремали, пошел дождь. Тихо застучал
В сонной Тимкиной голове вертелись тревожные обрывки фраз, какие-то неприятные силуэты, подлецы или стервецы, плясали на бочке с порохом и громко пели. Прошло, может быть, несколько минут, а может, и часов, как вдруг раздался страшный грохот. Словно взорвалась бочка с порохом, на которой так славно плясали стервецы.
«Банки сработали!!! — пронзила Тимку страшная мысль. — Сейчас навалятся!!!» В тот же миг кто-то больно съездил ему по носу. Отчаянно отбиваясь, Тимка вскочил. Что-то мокрое и тяжелое рухнуло на него сверху. «Навалились!» — содрогнулся Тимка.
— Я свой! — пронзительно завизжало прямо под ним и очень больно двинуло в спину.
— Все свои! — эхом отозвалось рядом. — Все свои!!!
— Не стреляйте в своих! — закричал Тимка и, раздавая удары направо и налево, рванулся что было сил. Раздался треск, и Тимкина голова неожиданно легко проскользнула в образовавшуюся в брезенте дыру.
«Где это я?» — Тимка огляделся. Внизу, там, где оставались его ноги, шла отчаянная схватка. «Туда навалились, а я тут стою, дурак…» — пришла мысль, и Тимка уже собирался было нырять обратно, но тут из распахнувшегося полога палатки выпала Алька… И сразу все стихло, только банки настырно гремели. А в двух шагах на траве сидел… дед? Дед. И что-то там крутил, дергая дурацкую проволоку.
Заметив выпавшую из палатки Альку, дед перестал греметь и удивленно спросил:
— Ты что, Оля, не спишь? А? Не спится? Так рано еще… — дед поднял глаза и увидел Тимку, застрявшего прямо в крыше палатки.
— Ты куда влез? — пораженный дед встал с травы.
— Дед… — едва не плача, сказал Тимка. — Кто навалился?
— Как навалился? — удивился дед. — Я, понимаешь, задремал было, а потом вспомнил: ружье ведь в машине осталось. И пошел. А здесь дождь прошел. Ну и поскользнулся… Я сразу, как запутался, вам сказал: «Все свои», чтоб без паники, чтоб вы спали себе дальше. Ведь рано же еще. А потом гляжу, Ольга вышла…..
— Да-а… — Тимка потер ушибленный нос. — Вышла! Как же она вышла… когда выпала?
Алька продолжала сидеть, ошарашенно переводя взгляд с деда на Тимку. Тимка вылез через дыру в брезенте, после чего палатка сразу обмякла.
Алька подумала и серьезно сказала:
— Я — свое.
Тогда Тимка ехидно объяснил:
— Это, Алечка, Евгений Иванович, понимаешь, свой дробовик в машине, слава богу, забыл, а то было бы нам
— Что же, — сказал дед, — на этот раз не сработало — на другой сработает. Система-то хорошая.
— У Альки, дед, вон тик от тебя…
Дед помолчал, зевнул, потянулся и сказал:
— Ну ладно, раз уж вы все равно проснулись, будем готовить завтрак. Я надеюсь, Тимка, на этот раз ты паниковать не будешь? Я понимаю, что ты городской ребенок, не привык к такому быту… всевозможным перипетиям на природе, но не до такой же степени. Спать вы не хотите, — дед снова зевнул. — Правильно. Кто рано встает, тому Бог подает.
— С вами, Евгений Иванович, не соскучишься, — заметила Алька, окончательно приходя в себя.
— Мы пережили интересную ночь. Она вам запомнится, — заключил дед. — А то что это за поход без маленького приключения?
«Живой бы Альку довезти…» — подумал Тимка.
— Да, Евгений Иванович, — подтвердила Алька, — такого приключения со мной еще не случалось. Даже когда в пионерском лагере ночью мальчишки нас зубной пастой мазали, и то не так страшно было. Хоть «Парка и визжала…
— Ларка у вас больная, — сказал Тимка, устанавливая котелок с водой на костер. — Представляешь, дед, так визжала, что дежурный вожатый подумал, будто пожар…
— У нее кожа чувствительная, — объяснила Алька, — она каждое утро макияж наводит…
— Ага, дед, наводит. А потом ее всем отрядом отмывают. Потому что она страшная в макияже, и мелюзга ее пугается.
— Занятно, — сказал дед, заправляя воду макаронами.
— Ага, занятно было, пока в нее не влюбился во второй смене Серж, — сказала Алька.
— Какой еще Серж? — спросил Тимка.
— Да Завьялов. Так он ей сразу заявил: «Я не уважаю девчонок, которые красятся». У Ларки, конечно, истерика. У нее же кожа чувствительная. И натура восприимчивая. Она еще стихи сочиняет. Вот приедем, я тебя, Тимка, с ней познакомлю.
— Больно надо, — скорчился Тимка. — Я ее знаю. Дура. И нос у нее длинный.
— Она страдает, Тимка. Нос — это ее отчаяние. Она даже в кабинет ходила, где носы режут, а ей там: ни в какую, говорят, не отрежем. А она настаивала, чтоб отрезали… А потом так рыдала.
— Рыдала, — фыркнул Тимка. — Там мозги не меняют? В том кабинете?
— Нет… — Алька не заметила подвоха.
— Жаль, — искренне посочувствовал Тимка.
Над лесом вставало солнце. Тени от деревьев потянулись к реке и, наконец, окунулись в воду. Трава расцвела росистой россыпью. Заметно потеплело.
— Разговоры у вас какие-то анатомические, — вмешался дед. — И вот еще… Ты, Тимофей, все-таки не прав. Девочка пишет стихи — это же прекрасно. Стихи возвышают душу… Может быть, ты, Оля, прочтешь нам что-нибудь из сочинений твоей подруги. Если помнишь…