Кутузов
Шрифт:
К концу мая Кутузов знал, что в составе армии великого визиря уже находятся войска Вели-паши, Мухтар-паши, Бошняк-аги, Асан-Яура, корпус янычар и лучшая анатолийская конница Чабан-оглы. Армия визиря насчитывала шестьдесят тысяч человек при семидесяти восьми орудиях. Да в Софии сосредоточивался двадцатипятитысячный корпус Измаил-бея, сераскира македонского.
По всей видимости, визирь намеревался действовать в двух пунктах — Рущуке и Видине, но где будет произведен главный удар, а где только отвлекающий — еще было неясно.
В первых числах июня положение окончательно прояснилось: Ахмед-паша решил ударить на Рущук — он наконец
Следуя правилам турецкой тактики, Ахмед не делал ни одного шага не окапываясь. Турки сгоняли из деревень болгар и заставляли их рыть полуторасаженные траншеи.
Визирь укрепил Разград и все возвышенности между ним и Писанцами.
Кутузов подвинул корпус Ланжерона к Дунаю и 5 июня выехал сам к Журже, которая была расположена против самого Рущука на левом берегу реки.
Ни облачка, ни ветерка. Все застыло, все замерло в томительном зное июньского полудня. От духоты нет спасения…
Михаил Илларионович в туфлях и без кафтана, с широко распахнутым воротом сорочки сидел у дома в тени деревьев. Рядом на скамейке лежали карта и зрительная труба, а с другой стороны стояли кружка и глиняный кувшин с холодным грушевым взваром.
Михаил Илларионович вытирал лицо платком, обмахивался им, изредка пил из кувшинчика, но все не помогало: как в бане!
— Вот если бы разряженные, кокетливые бухарестские куконы узрели бы русского командующего в этаком виде, — улыбнулся он.
После спокойной оседлой жизни — снова привычный с юных лет бивак: Кутузов две недели как приехал из Бухареста в Журжу.
— Запахло порохом — надо поближе к войскам!
Михаил Илларионович глянул на реку. В версте от города простирался широкий Дунай. За ним, на противоположном крутом берегу, пестрел Рущук. Домики, минареты, сады, виноградники, рощицы. Рущук — в ложбине, а вокруг него — холмы, обрывы, овраги, скаты.
Михаил Илларионович смотрел на блестевшую под солнцем полосу Дуная и с вожделением думал: "Искупаться бы!.."
И так ярко вспомнилось, как много лет назад, в первую турецкую, он купался в Дунае.
Из дома слышались голоса: полковник Резвой говорил о чем-то с капитаном Кайсаровым.
Михаил Илларионович взял со скамейки карту, развернул ее на своих тучных коленях и — в который раз — стал прикидывать в уме: "Займем позицию впереди Рущука, вот здесь, где открытая возвышенность. Признаться, позиция у нас незавидная. Эти сады и виноградники, справа, хорошо укроют наступающих янычар. А слева равнина, как дыра в боку: по ней удобно обойти наш фланг — и в тыл… Но выхода нет: иной позиции по дороге в Разград не придумать. Придется драться здесь. У визиря шестьдесят, а у меня пятнадцать тысяч солдат. И сзади — река. Нет, сзади сперва Рущук, а потом река. Пусть себе будем стоять спиною к Дунаю, пусть мой дружок Ахмед-паша и его французские советчики тешатся! На правом фланге поставлю Эссена, налевом — этого галльского петуха Ланжерона. Сам — в центре. Сто четырнадцать пушек генерала Новака. На них надежда. У турок главное — кавалерия. Они налетят со всех сторон, как саранча, а мы — картечью… Их артиллерия — пустяки. Сколько французы ни обучают топчи [31] , но пушки —
31
Т о п ч и — артиллерист.
Кутузов положил карту на скамейку.
Из-за дома донесся чистый тенорок кутузовского денщика Ничипора. Михаил Илларионович привез его из Горошек, он любил украинцев. Ничипор пел:
Як приiхав мiй миленький у ночi, у ночi, А я лежу с прудивусом на печi, на печi, Цур тобi, прудивусе, Якi в тебе рудi вуса. Сама собi дивуюся: С прудивусом цiлуюся."Вот поет, а сам — первейший "прудывус": перемигивается с хозяйкой болгаркой… Дородная женщина!" — подумал Кутузов.
Он потянулся к кружке и кувшину.
В это время где-то за садом и домом дробно зацокали копыта. Потом послышались чьи-то быстрые шаги, голоса в доме — Кутайсова, Резвого и еще кого-то.
Михаил Илларионович чуть поворотил голову — совсем оборачиваться не хотелось. "Верно, с аванпостов. Опять захватили "языка".
Кавалеристы Воинова каждый день брали в плен по нескольку турок. В последний раз они захватили известного любимца визиря, Дервиш-агу. Из дома в сад вышел полковник Резвой:
— Михаил Илларионович, гонец от генерала Воинова.
— Что нового?
— Авангард визиря уже в деревне Кадыкиой. Две тысячи сабель.
— Так, так. Значит, турки уже закончили свои окопчики?
— Видимо.
Кутузов невольно взял в руки зрительную трубу, словно сквозь нее можно было увидеть Кадыкиой.
— Стало быть, визирь в скольких же верстах от Рущука?
— В восемнадцати.
— Пора на тот берег! — поднялся Михаил Илларионович. — Приказ Александру Федоровичу: переправляться немедля. Стать скрытно от турок на равнине, слева от Рущука, где сохранились прошлогодние траншеи. Ланжерон знает, я предупреждал его. А мы по холодку — следом за ним, в Рущук!
В сем бою, несмотря на чрезвычайное неравенство, кавалерия наша не упустила ни шагу.
К ночи корпус Ланжерона был уже на правом берегу Дуная. Переправа прошла благополучно: ни один турецкий кирджали не видал, как русские располагались в старых траншеях на низине. Кутузов хотел устроить своему другу Ахмед-паше маленький сюрприз.
Эту ночь Михаил Илларионович спал на поле перед Рущуком в палатке. Войска стояли в четырех верстах от крепости. В первые две линии Кутузов поставил пехотные каре, а в третью — всю кавалерию.
Чтобы турки не смогли прорваться между армией и Рущуком, Кутузов оставил для прикрытия восемь батальонов пехоты.
Командующий расположился в центре. Его палатка стояла среди милых кутузовскому сердцу егерей 29-го полка.
Днем была нестерпимая жара, а к ночи стало холодно. На холодке, на свежем воздухе спать было чудесно. Ничипор укрыл своего барина поверх одеяла шинелью, и Михаил Илларионович уснул быстрее обычного. Его сладкий сон прервали выстрелы, крики "алла" и какой-то шум, доносившийся со стороны аванпостов.