Кутузов
Шрифт:
Глава восьмая
МОСКВА В ОГНЕ
Никогда победитель не вступал с меньшим торжеством, которое сопровождалось бы более зловещими признаками.
Наконец то, к чему все эти месяцы так стремился Наполеон, свершилось: "великая армия" подходила к Москве.
Император был равно готов ко всему: к кровопролитной битве под стенами древней столицы и к переговорам с упрямым Кутузовым о мире.
Но, как указывали карты д'Альба, до Москвы остались последние версты.
— Вон с тех холмов Москва должна быть видна, — говорили все.
К скольким столицам мира за пятнадцать лет войн подходили победоносные войска Наполеона! Сколько больших, красивых, богатых городов отдавалось на его волю, на волю его "орлов": Милан, Венеция, Александрия, Каир, Яффа, Вена, Берлин, Лиссабон, Мадрид, Рим, Амстердам, Антверпен, Варшава!
Уже даже трудно вспомнить подробности каждой капитуляции.
В Милане армия назвала Наполеона "маленький капрал", а в Москве должна назвать "божественным императором".
Хотелось спешить туда, к этим холмам, но осторожность заставляла не торопиться и каждую минуту ждать коварного удара из-за угла, какой-либо непредвиденной скифской хитрости. Император велел двигаться осмотрительно: все равно теперь уже Москва никуда не уйдет!
Наполеон был весел: и болезнь, и Бородино с тысячами трупов и неудовольствием на него маршалов миновали. Пусть дуются они, эти глупцы, что император, вопреки их желаниям, не пустил в дело старую гвардию. Вот теперь она идет — человек к человеку, могучая, несокрушимая, идут его "ворчуны", его оплот и сила.
Кавалеристы уже на Поклонной горе. Машут киверами, касками, радостно кричат:
— Москва! Да здравствует император!
Вот оно, настало!
Наполеон невольно коснулся шпорами белых боков Евфрата. "Араб" поскакал в галоп.
Наполеон вскочил на Поклонную гору. За ним, ломая строй, теснились усачи гвардейцы. Каждому хотелось поскорее, раньше товарищей, увидеть Москву.
— Москва! Москва!
— Да здравствует император!
Солдаты кричали, подпрыгивали, бросали вверх медвежьи шапки, блестящие каски, кивера, потрясали ружьями и саблями, обнимали друг друга, смеялись как обезумевшие, воздевали руки: конец мучениям! Конец усталости, конец странствованиям, скитаниям по лесам, пескам и болотам, конец боям!
— Москва! — восторженно повторяла свита, хлопая в ладоши.
Наполеон тоже рукоплескал, радовался, как ребенок:
— Наконец вот он, этот знаменитый город! Давно пора! Заждались!
— Это как в третьей песне у Тассо в "Освобожденном Иерусалиме", когда армия Готфрида Бульонского увидала башни Иерусалима! — кричал сзади Коленкуру Сегюр. — "У каждого как бы выросли крылья на сердце и на ногах! Как легко стало! Да, это Иерусалим!" — скандировал Сегюр.
"Дурак! Сравнивает меня с каким-то Готфридом
Перед ним расстилался громадный, необычный город, в существование которого как-то уже не верилось, — казалось, он живет лишь в воображении восточных поэтов.
Сотни церквей с золотыми, яркими причудливыми куполообразными главами, дворцы всевозможных стилей, дома, выкрашенные в разнообразные краски, сады, бульвары, извилистая Москва-река, текущая по светлым лугам.
Над всей панорамой господствовали башни древнего Кремля с высокой колокольней Ивана Великого, на вершине которой сверкал в ярком солнце большой золотой крест.
Мечта. Восточная сказка. Неизведанная Азия!
Вся армия, сотни тысяч глаз с волнением смотрели на Москву. Каждый старался высказать свое впечатление, находя все новые и новые красоты: одни указывали на прекрасный дворец в восточном стиле, другие — на великолепный храм.
Старая гвардия восторгалась:
— Бесподобно! Это — Калькутта!
— А ты был в Калькутте?
— Не был… Это — Пекин!
— А ты был в Пекине?
— Не был, но буду. Маленький капрал меня доведет! — кивал гвардеец на императора.
А "маленький капрал" слез с коня и смотрел на город в трубу и те же самые части города разыскивал на громадной карте, разостланной у его ног на земле.
"Молодчина д'Альб, постарался!"
Один из императорских секретарей, Лелорнь, знавший Москву, называл Наполеону части города, давал объяснения. Наполеон повторял за ним, стараясь запомнить дикие названия:
— Пасмани. Семльяни вал. Куснески мост. Мясниски ворот. Взвз-взвиженька…
И как всегда, плохо запоминал и путал названия, но зато быстро схватывал и запоминал накрепко, навсегда топографию. И постепенно осваивался в этой азиатской концентрической планировке города.
На Поклонной горе стояли уже больше часа. Хотелось не только смотреть издалека, но быть там, среди всего этого великолепия, если оно само дается в руки.
Еще не верилось, что русские отдают без боя такое сокровище.
Наполеон ждал депутатов. Поклонная гора, на которой все кланяются городу, для него — не поклонная. Наоборот: здесь московский мэр, московский магистрат должны поклониться Наполеону, но они почему-то медлят сделать это, а терпения уже не хватает ни у кого.
Армия Наполеона стоит у Москвы, готовая схватить город. Мюрат — у Дорогомиловской заставы, Понятовский — у Калужской, вице-король — у Тверской.
Может быть, депутация ждет у городской заставы, название которой Наполеону не выговорить — такое оно несуразно длинное:
— До-ро-го-ми-ловска-я…
Это не парижское, легкое и короткое: Сен-Жермен.
Терпение истощилось. Наполеон сел на коня и махнул белой перчаткой генералу Сорбье. Раздался условный сигнальный выстрел гвардейской пушки. Он обозначал одно великолепное слово: "Вперед!"
Кавалерия бросилась в галоп; артиллерия, забыв о своих неповоротливых пушках, пыталась не отстать от кавалерии; пехота кинулась бегом, словно не прошла с боями столько сотен лье.