Кутузов
Шрифт:
Михаил Илларионович ходил по комнате и все посматривал то в одно, то в другое окно, не стихает ли дождь.
Дождь продолжал шуметь по-прежнему.
— Как думаешь, надолго ли зарядил дождик? — спросил светлейший у станционного смотрителя, принесшего самовар.
— Да ведь вчерась, ваше сиятельство, успеньев день был. Дело к осени. Старики так бают: ежели к полуночи не перестанет, то будет идти до полудня.
Сели ужинать.
Светлейший приказал, чтобы лошади были готовы для отъезда в любую минуту.
Легли спать. Молодые полковники,
Михаил Илларионович лежал и думал об армии, о том, как мало осталось Наполеону до Москвы. Думал о дочерях, Аннушке и Параше. Аннушка живет у Тарусы, между Калугой и Серпуховом. Не похоже на то, чтобы Наполеон добрался туда, но все-таки Таруса может оказаться в непосредственной близости к фронту. Надо осторожно предупредить об этом Аннушку — пусть заблаговременно уезжает с детьми на восток.
Еще больше беспокойства доставляла ему старшая дочь, Прасковья, бывшая замужем за Толстым. У Параши восемь детей, и живут они в Москве. Неужели не догадается уехать в свое рязанское имение?
Этот "сумасшедший Федька" Ростопчин только зря обнадеживает народ, пишет всякую ерунду в своих ернических афишках…
Проснулся Михаил Илларионович среди ночи. И первым делом прислушался, шелестит ли за окном дождь?
Как будто не слыхать.
Он надел туфли и подошел к окну. Было еще темно. Михаил Илларионович открыл окно. Пахнуло сыростью.
По небу с прежней торопливостью, словно опаздывая куда-то, мчались тучи. Но уже не сплошной, непроницаемой стеной, как с вечера, а разорванными клочьями. Иногда среди них проглядывали светлые кусочки.
Дождь перестал. Только с крыши звучно падали на стол, стоявший под окном, дождевые капли.
Можно бы ехать, но еще все-таки темно. Придется обождать.
Михаил Илларионович снова лег в постель. Он долго ворочался с боку на бок.
Вот стали перекликаться петухи, и им охотно подтянул станционный. Потом робко начало светлеть за окном. Понемногу совершенно отчетливо вырисовался на столе самовар, и сквозь стекла окна обозначились кусты сирени, росшие у самого дома.
Пора в путь.
Через минуту весь станционный домик проснулся. Молодые полковники вскочили бодро, но, конечно, им бы еще спать и спать…
Невыспавшийся Ничипор говорил, зевая:
— Що за сон, як у головах шапка!
Ямщики быстро запрягли лошадей, и длинный кутузовский поезд снова тронулся в путь. Только одна коляска осталась на месте: генерал Беннигсен не изволил проснуться и сказал, что нагонит Кутузова в дороге. Михаил Илларионович не очень опечалился:
— Баба с возу…
Кутузов велел откинуть надоевший кожаный верх коляски.
Дорога была тяжела — грязная, разбитая. Ехать приходилось шагом.
С каждой верстой становилось светлее.
Когда подъезжали к Песочне, не только не было дождя, но даже показалось солнышко.
— В осiннiй час сiм погод у нас: сие,
В Песочне Кутузов завтракал. Здесь уже все с тревогой поглядывали на запад и подозрительно прислушивались ко всякому шуму. Жена станционного смотрителя божилась, что, выгоняя корову в поле, слыхала, как грохочут пушки. Беспокойство усугубляли бежавшие из-под Вязьмы крестьяне, они целым табором расположились у самой станции. Горели костры. Пригорюнившиеся, измученные бабы варили еду, возились с грудными младенцами, пасли скот, который вели за собой. Мужики угрюмо ладили телеги и сбрую, поили коней. Старики рассказывали жителям Песочни о своей беде, о грабежах и насилиях "франца". Босоногие ребятишки носились по лужам, глазели на кутузовский поезд — до них горе еще не докатилось.
Позавтракав, Кутузов двинулся дальше. Еще до полудня подъехал к Гжатску.
У опушки леса и на дороге Кутузова ждала толпа народа. Увидев коляску главнокомандующего, толпа кинулась к ней, облепила со всех сторон:
— Батюшка, родимый, спаси!
— Оборони нас, Михайло Ларивонович!
— Вызволи из беды! — кричали мужики и бабы, протягивая к Кутузову руки.
Михаил Илларионович заморгал — встреча растрогала его. Но что можно было сказать гжатцам, чем утешить, обнадежить их, если французы уже стоят под Царевом-Займищем?
Гжатские купчики и их молодцы-приказчики бросились к тройке и стали выпрягать из коляски лошадей.
— Что вы, ополоумели? Не замай, не трожь! — яростно замахнулся на них кнутом ничего не понимавший ямщик.
— Ты плохо вез! Слезай! Мы повезем! — втолковывали ему гжатцы.
Резвой соскочил с коляски и пересел к Кудашеву и Кайсарову. Ничипор тоже хотел последовать примеру Павла Андреевича, но его задержали гжатцы:
— Сиди, сиди!
— В тебе весу-то не больше, чем в мешке овса!
— Будь за кучера!
Ничипор, ухмыляясь, остался сидеть на козлах.
Молодежь мигом распрягла тройку, ухватилась за оглобли, за коляску.
"Не развалилась бы она от их усердия, ишь как уперся в крыло!" — думал Михаил Илларионович, глядя, с каким рвением народ потащил коляску в город.
Кутузов с триумфом въехал в Гжатск. К коляске отовсюду бежал народ. Главнокомандующего подвезли к двухэтажному дому купца Церевитинова. Церевитинов, седой, кряжистый старик, встретил Кутузова у крыльца с поклоном, с хлебом-солью:
— Добро пожаловать, ваше сиятельство!
Михаила Илларионовича, словно архиерея, подхватили под руки и повели по устланной коврами лестнице наверх. Хотели сейчас же усадить за стол — откушать, но главнокомандующий отказался: дело прежде всего!
У дома его ждала толпа курьеров, прискакавших к нему с разных концов России, а в двадцати верстах от Гжатска — вся русская армия.
Кутузов слушал, как Кудашев и Кайсаров читали ему донесения, и тут же диктовал ответы.
По высокой лестнице, звеня шпорами, бегали ординарцы, курьеры, вестовые.