Кусатель ворон
Шрифт:
Но Пересвет не оказался манекеном, он вздрогнул, обернулся и поднялся на ноги.
Я смотрел. Попробовал через бинокль, но в нем ничего видно не было, смотрел так.
Они разговаривали. О чем, слышно не было, туман глотал слова, но, кажется, разговаривали спокойно. Урки из палаток не высовывались. И я уже стал надеяться, что дело обойдется миром, но вдруг увидел Пятахина. Он показался из тумана с цепью в руках. То ли из-за тумана, то ли еще из-за чего, но Пятахин стал здорово походить на киношного восставшего
В следующую секунду из тумана выступил Листвянко. Листвянко наступал в шортах, устрашая противника своим мускулистым туловищем и огромным колом.
Гаджиев и Герасимов с дубинами.
Листвянко с замотанной в скотч рукой.
Дитер, Болен с сетью.
Они все подковой приближались к палаткам, и это было по-настоящему страшно.
Пересвет заметил приближающихся. Он явно напрягся. Скопин тоже обернулся и взмахнул руками, стремясь остановить этот грозный натиск.
В небе бахнуло. Мне показалось, что молния ударила прямо над нами. Земля содрогнулась, туман мгновенно сгустился от грохота, потемнело, а потом влага разом пролилась дождем, и сделалось светло. Туман расступился, и из него выскочило…
Жохова.
Как она подкралась к Пересвету, понятно не было, но подкралась. Иустинья подпрыгнула и вонзилась в Пересвета. Тот дернулся в сторону и наткнулся на Скопина. Шеф сдвинулся, поскользнулся, красиво взмахнул ногами и растянулся на земле. Жохова висела на Пересвете и в действиях не стеснялась – царапалась, грызлась, бодалась, била локтями и кусалась. Пересвет сопротивлялся. Резко двигал корпусом, стараясь сбросить с себя агрессора, но дочь пресвитера Жохова вцепилась в него с цепкостью голодного крокодила.
Скопин не поднимался, видимо, ушибся головой.
Остальные уже бежали через поляну, на ходу приготовляя оружие для расправы. Немцы растягивали сеть. Пересвет попытался отступить, но Жохова не позволила – спрыгнула на землю, прошла противнику в ноги, обхватила, дернула.
Пересвет был повержен.
Кто бы мог подумать…
Грозный предводитель безжалостных урок был заборен святой Бригиттой.
Стая припустила быстрее. Я тоже побежал и почти сразу вбежал в молнию. Сначало что-то зашипело, а затем я оказался внутри палящего огненного шара, оглох и ослеп, и потерялся, на секунду перенесся в свет и радость, а когда открыл глаза, обнаружил себя бредущим по опушке леса в сторону урканского лагеря. Пахло паленым, кожу щипало, в ушах булькало.
Сражение, кажется, закончилось. Боевой отряд стоял возле толстой корабельной сосны, к стволу которой немецкой сеткой был привязан Пересвет. На голове у него красовался оранжевый пластиковый пакет. Пересвет был без сознания.
Бойцы стояли в молчании. Лаурыч стоял чуть впереди остальных, как бы держа ответ перед лицом товарищей и представителями международной общественности.
– Амбал,
– Амбал… – подтвердил Лаурыч. – Клянусь, амбал был… Огромный амбалище…
Лаурыч всхлипнул.
– Ты что, Скрайнев, совсем дебил? – спросил Пятахин. – Тетку от мужика отличить не можешь?
– Я… – Лаурыч подавился. – Я ведь совершенно точно…
Пересвет был женщиной. Пересветкой. Или, вернее сказать, Пересветихой. Крупной такой теткой в тельняшке. С накрашенными ногтями. В розовых сапогах с затейливыми бантиками. С маленькими золотыми часиками на толстом запястье. С брошкой. Лет пятьдесят. Не меньше.
– Я не хотел, – сказал Лаурыч. – Мне совсем не хотелось…
– Триумф духа, – заключил я. – Поздравляю, о други! Чудо-богатыри! Забороли-таки немолодую женщину. Видимо, придется написать об этом книгу. «Доблесть Гераклов», так и назову.
Листвянко повернулся к Лаурычу, тот отпрыгнул.
– А где остальные-то? – спросил Гаджиев.
– Урки? – оживился Лаурыч. – Они там! Они в палатках! Пойдемте! Берите палки!
Лаурыч подбежал к ближайшей палатке, отдернул полог. Мы подошли, заглянули.
– ……
Так примерно сказал Скопин.
Это были какие-то совсем не такие урки. Некондиционные. Мелкие, чумазые, тощие, вповалку спали на сдохшем надувном матрасе.
– Урки, значит… – Листвянко потер кулаки. – Так-так…
На всякий случай мы заглянули и в две другие палатки. В них урки были точно такого же сорта. Низкорослые и жалкие, под жалкими синими одеялами, в дырявых носках, перемазанные черничным соком. Все мучительно спали. В третьей палатке у самого порога лежал совсем уж некрупный урка, в правой руке шишка, в левой одноногий Человек-Паук.
Жохова повернулась к Лаурычу и хлестким ударом расквасила ему нос.
Лаурыч стерпел, только всхлипнул.
Урки спали дальше. Лет по девять им было, пожалуй. Или по восемь. Совсем сопливые. Совсем-совсем.
– Это точно урки? – спросил Гаджиев. – Я думал, они другие.
– Кто-нибудь из вас вообще урок видел? – поинтересовался Скопин. – Хоть раз в жизни?
Все промолчали.
Листвянко зашвырнул кол в кусты.
– С чего ты вообще взял, что они уголовники? – спросил Скопин.
Лаурыч растер по лицу кровь, пожал плечами.
Послышалось разгневанное мычание. Пересветиха извивалась, стараясь сбросить с себя путы. Скопин снял с нее пакет.
Кровожадная предводительница юных отщепенцев. Круглое лицо ее было исцарапано и немного побито – постаралась Жохова. По губе текла кровь. А еще она была испугана. То есть очень, это было видно.
– Извините, – сказал Скопин. – Это все так странно получилось, само собой… Мы не хотели.
– Я вас всех… – выдохнула Пересветиха. – Так и знала, что с вами проблемы будут…