Куртизанка
Шрифт:
Дорогая моя Симона, приступая к написанию мемуаров, я решила, что передам их тебе сразу же после того, как ты дашь согласие надеть мантию д'Оноре. Но нелегкие времена требуют решительных действий. Я намерена поведать тебе о войне, в которой мне удалось выжить, в надежде, что это придаст тебе сил и ты сумеешь одержать победу в собственной битве. Может быть, если я сниму покров тайны с части своего прошлого, это ускорит твое выздоровление. Может быть, эта история поможет тебе понять, почему моя судьба сложилась именно так, а не иначе.
Ma cherie, война — жестокая штука. Особенно по отношению к такой молодой девушке, какой я была тогда — обожаемая отцом-волшебником, выросшая в чудесном доме, в котором цвели вскормленные мечтами розы и где в подвале стояли согретые любовью бочки с вином, удерживавшие в своих цепких объятиях весь квартал Маре.
Франко-прусская война обрушилась на меня внезапно. Вместо успокаивающего бульканья бродящего вина меня донимало урчание моего голодного желудка. Вместо аромата цветов апельсинового дерева, которым пахло от отца, в окна врывалась вонь сгоревшего пороха. Вместо умиротворяющего тепла топленого масла и жженого сахара, свежеиспеченных эклеров и пирожных «Наполеон» в доме поселился холод, от которого в наших жилах стыла кровь.
И лучистые добрые глаза отца после того, как моя мать однажды разразилась потоком жалоб на то, что свернулся ее любимый крем-брюле, а в бочках скисло вино, превратились в мрачный и пугающий бездонный колодец.
Ощущая во рту горький привкус войны и вслушиваясь в бурчание голодного желудка, я ходила от одного бакалейщика к другому в поисках гнилых фруктов, гусиных потрохов или, если очень повезет, тощей куриной ножки для картофельного супа. Город укутывал серый дым, и в продуктовых лавках было пусто. Но страшнее всего давило ощущение безнадежности, словно одеялом накрывшее квартал Маре.
Мимо меня пробежали двое детей. Я пошла следом, поскольку мне показалось, что они догоняют мяч, и мысль о том, что в такое время кто-то еще может беззаботно играть, вселила в меня робкую надежду. Они неслись во всю прыть, и их тоненькие ножки делали их похожими на марионеток в кукольных представлениях, которые отец устраивал на праздник Пурим. Один из мальчиков остановился, поджидая, пока приятель догонит его. А потом их исхудавшие фигурки нырнули в зловонную трубу городской канализации.
Они ловили крыс для пропитания.
Отчаяние, которое я скрывала от своей семьи, ручьями слез хлынуло из глаз. Я вытирала их рукавом, подолом юбки, тыльной стороной руки, давая волю громким всхлипам, которые я носила в себе слишком долго. Меня мучило чувство вины оттого, что у меня было достаточно денег, чтобы купить гнилой капусты для супа, в то время как дети ловили крыс в вонючих канализационных трубах. Итак, я стояла в нерешительности, не зная, что делать и куда идти дальше.
Юная девушка с темными кругами под ввалившимися глазами подошла к пешеходу немного впереди
«Un centime, s'il vous plait, pour de pain pour ma famille. Alors j'irai avec vous». — Она предлагала ему свое тело в обмен на кусок хлеба для своей семьи.
Без малейшего колебания он сунул руку в карман и вытащил пригоршню монет, мне не доводилось видеть столько денег сразу с того дня, как началась франко-прусская война. Он сунул монеты ей в руку, жестом показал ей, чтобы она шла домой, и ласково похлопал ее по спине.
Я схватилась обеими руками за живот, согнулась пополам: меня стошнило от тоски, голода и отчаяния на тротуар. Почувствовав его крупные красивые руки на своих плечах, я испугалась. Его внимательные глаза пристально смотрели на меня.
«Вы больны? — спросил он у меня со странным акцентом. — Или, может быть, вы голодны?»
Я быстро выпрямилась, вытерла рот рукой и попыталась напустить на себя хотя бы подобие гордого и неприступного выражения.
«Да», — сказала я и сама удивилась своему признанию. А еще меня очень беспокоил исходящий от меня кислый неприятный запах.
«Мохаммед, уроженец Исфахана, — представился он, жестом патриция предлагая мне руку. — Могу я иметь честь пригласить мадемуазель на ужин?»
Несмотря на мое молчание и выражение благоговейного страха на лице, а может быть, как раз благодаря им, как он позже признавался, незнакомец взял меня под руку, и мы двинулись прочь от канализационных труб. Мы перешли на другую сторону улицы Роз, миновали мясную кошерную лавку Мойши, кондитерскую «Субботние бублики», бакалею «Деликатесы братьев Гольдштейн», а он развлекал меня рассказом о своем путешествии во Францию. Он доехал на поезде от Тегерана до Тебриза, потом через Бадкубех до Тифлиса, а уже оттуда пароходом прибыл в Москву. До Парижа он добрался в почтовой карете.
«Я покинул свой родной город Исфахан более пяти месяцев назад, — сообщил он мне, — в знак протеста против пробританской политики, проводимой кабинетом Каджара. Я не мог смотреть, как шах продает мою страну и мою веру безжалостной империи. — С этими словами он взглянул на меня и улыбнулся, отчего его высокий лоб, казалось, стал еще выше. — Мне пришлось сразиться с наводнениями, землетрясениями и разбойниками с большой дороги, чтобы иметь возможность встретиться с вами.