Куросиво
Шрифт:
– Умэдзу? Разве он уже вернулся из Киото?
– Да. Что я начала говорить?.. Да, Умэдзу-сан как раз приехал на вокзал Симбаси и встретил там Митико…
– Умэдэу? Гм… Что ж, случается, что и шалопай бывает полезен… Хорошо, что хоть он там оказался… Да, это удачно. А что Китагава?
– Не хочется даже говорить о нем. Удивляюсь, как может человек до такой степени отупеть? Кричит, что такую негодную дочь лучше было бы утопить в колодце… Лучше бы, говорит, она умерла… Тут же была эта, как ее, О-Суми… Мне он заявил, чтобы я убиралась восвояси. Но я была так
– Беда с этим человеком… – виконт вздохнул.
– Если бы ты знал, как мне жаль Митико… Иметь такого отца! Хоть бы слово ей сказал ласковое, хоть бы обрадовался, что девочку отыскали. А он: «Где была? Дрянь, негодяйка!» – и дальше в том же духе, а у самого такой вид, словно он готов разорвать ее на куски. Тут уж я вмешалась, стала просить отпустить ее к нам денька на два, на три, сказала ему, что я, мол, хорошенько ей растолкую, как неправильно она поступила. Всеми правдами-неправдами кое-как удалось ее забрать. По дороге я все спрашивала: «Отчего же ты не пришла к тете?» Ничего не отвечает, только плачет…
Виконт снова вздохнул.
– Да, жаль ее, бедняжку. Мыслимое ли дело, так жестоко обращаться с родней дочерью!.. Китагава берет на себя большую вину… А ведь раньше он был не такой…
– Всему виной эта деревенская баба. Это она превратила его в идиота. Вот поэтому я утверждаю – нельзя в одно и то же время безобразничать в семье и быть честным политическим деятелем. Когда откроется парламент, нужно прежде всего поставить вопрос о ликвидации института наложниц… Произвол, который позволяют себе мужчины, перешел уже все границы… Да взять хотя бы этого Китагава, да и высказать ему все прямо в лицо!..
– Ну, полно, не надо смотреть на вещи так мрачно. Но в данном случае действительно положение тяжелое. Жаль Митико – иметь такого отца!
– Подумать только, у ребенка есть мать, есть отец, а она все равно что сирота. Я договорилась, что она пробудет у нас всего несколько дней. Но ты сам понимаешь, что стоит ей опять вернуться домой, и ей опять придется несладко… Отправить ее в Нумадзу тоже невозможно… Может быть, как-нибудь удастся уговорить Китагава… Право, если Садако обо всем узнает, – это будет ужасно… У нее и без того достаточно горя…
– Пусть побудет пока у нас. Тэруко будет очень довольна.
– Когда мы приехали, Тэруко уже спала. Увидела Митико и говорит спросонок: «Ой, это ты, Митико? Разве мы уже в школе?» А когда, наконец, проснулась, очень обрадовалась… Улеглись спать вместе. Бедняжка на ногах не стояла от усталости… По дороге чуть не заснула в экипаже… Ох, наконец-то отлегло от сердца. Прямо душа была не на месте, пока не повидала ее своими глазами… Ну, пойду переоденусь… – виконтесса встала. В ту же минуту на лестнице послышались быстрые шаги.
– Мама! Мама! – позвал за дверью детский голос.
– Кто там? Это ты, Тэруко? Что ты шумишь? В чем дело?
– Мама, Митико-сан такая странная…
– Митико-сан?.. Что еще? Что случилось? – виконтесса поспешно спустилась в первый этаж. Внизу, в постели Тэруко, уткнувшись
– Мити-сан, что с тобой? Мити-сан!
Митико с трудом приподняла голову, но тотчас же снова бессильно упала лицом в подушку.
– Что с ней? Да она вся горит! – испуганно воскликнула виконтесса, приподнимая девочку. Лицо Митико, освещенное светом лампы, пылало, точно в огне, лихорадочно блестевшие глаза блуждали, зубы выбивали мелкую дробь.
Виконт, тоже спустившийся вниз с лекарствами, в испуге послал людей за врачом. И пока ждали врача, Митико вся горела и дрожала как лист. «Мама! Мама!» – непрерывно повторяла она, и видно было, что она не узнает виконтессу, которая прикладывала ей ко лбу холодный компресс.
С этой ночи Митико заболела тяжелой горячкой.
Глава X
1
Тадасу Су до не ошибался, предостерегая графа Фудзисава. Пока правительство втайне готовило удар, которым намеревалось разом покончить со своими противниками, оппозиция не дремала. К наступлению июня у каждого оппозиционера уже имелся на руках отпечатанный на гектографе свой проект пересмотра договоров. Отдаленный гул набата уже тревожил безмятежный сон графов Срудзисава и Киносита. Впрочем, все это бурнее кипение страстей занимало лишь верхние слои общества, да и в нем – лишь сравнительно небольшую группу людей. Что же до народа в целом, поглощенного заботой о хлебе насущном, то ему было совершенно безразлично, останутся или нет в Японии судьями иностранцы, отменят ли право экстерриториальности, или оно сохранится до 1904 года.
Тем более равнодушно относились к этим проблемам жители Нумадзу, отгороженного от мира горным кряжем Хаконэ. Люди рождались здесь, здесь умирали, и радость и печаль всей их жизни зависела от того, скуден или обилен улов рыбы. Когда на море свирепствовала буря, когда лили дожди и выехать на рыбную ловлю было нельзя – люди ложатся спать. Такова была жизнь в рыбачьем поселке Ганюдо. В дождливую погоду здесь даже днем царила такая тишина, что селение казалось совсем необитаемым.
< image l:href="#"/>Наступил дождливый сезон – дожди лили непрерывно днем и ночью. В один из таких дней по улице поселка, прямо под дождем, шел человек, обутый в соломенные сандалии на босу ногу, в соломенном плаще, в круглой бамбуковой шляпе.
За спиной у него болталась корзинка с рыбой. Опираясь на длинный посох, похожий на палку, какие носят носильщики паланкинов, он приблизился к одной из хижин. «Охо-хо, надо бы немножко передохнуть…» – прошептал он про себя и подошел ко входу в деревенскую лавочку.