Курение мака
Шрифт:
Внезапно у входа в пагоду появилась человеческая фигура. Я чуть не подскочил. Это была уборщица с метелкой в руке. Тайские женщины двигаются бесшумно, как солнечные зайчики, будто они бесплотны. Она улыбнулась и приветствовала меня глубоким поклоном, прежде чем оставить одного. Думаю, она заметила, что у меня влажные глаза.
Странно, но я больше никогда не видел эту женщину.
Потом появился Мик. Пробудившийся аппетит поднял его с постели. Глаза у него были красные, а нечесаные волосы торчали дыбом, как гребешок у заправского петуха. Безобразные армейские шорты спускались до середины
– Кофе, – прокаркал он.
– Надень рубашку. Он оглянулся:
– Зачем?
– Просто надень рубашку. Для приличия.
Он покачал головой так, будто я попросил его одеть туземный саронг, но ретировался в номер и через некоторое время вернулся в пестрой гавайской рубахе. Мы заказали «английский завтрак» – яичницу с ветчиной – и поели в саду. Полоски бекона были зажарены до хрустящих угольков. Мик заворчал, поднялся и тяжелой походкой двинулся на кухню. Не знаю, что он сказал, но вскоре нам принесли еще две порции, на этот раз поджаренные в меру. Мик расправился с яичницей и начал разглядывать поднос с фруктами.
Я попробовал кусочек незнакомого плода оранжевого цвета, но он мне не понравился. Мик заметил это и фыркнул.
– В чем дело? – спросил я.
– Ты невежа, – ответил он, подобрав булочкой остатки желтка на тарелке. – Это папайя. Попробовал как-то продавать ее у себя, но никто не позарился. – Он поднес кусочек прямо к моему носу. – Ты только понюхай. Так только женские трусики пахнут!
Я отмахнулся от папайи и встал из-за стола, собираясь закурить сигарету. Мик с явным наслаждением сам вдохнул аромат папайи и сунул ломтик в рот. А потом взялся за ананас.
– Ты когда-нибудь ел такое? Изумительно! Прелестно! Восторг! Ел? Ты это пробовал?
– Да, – солгал я. – Очень вкусно.
Я все пытался сообразить, как бы мне ему сказать, что я собирался пойти в тюрьму один. Надо было дать ему понять: я не хочу, чтобы он присутствовал при моей встрече с Чарли. И пока я подыскивал тактичную формулировку, в голове крутилось: оставь меня с дочерью наедине, ты, большой жирный хрен.
– Очень вкусно? И это все, что ты можешь сказать? Очень вкусно? Пойду возьму еще.
С этими словами он снова тяжелым шагом двинулся на кухню.
Когда он вернулся с тарелкой ананасных ломтиков, я потушил сигарету и сказал:
– Слушай, Мик…
– Я тут думал, – перебил он меня, и при этом сок ручейком стекал по его небритому подбородку, – о том, как мы отправимся в тюрягу. Само собой, я тебя туда провожу, а как дойдет до вашей встречи с Чарли, пережду где-нибудь…
– А…
– … чтобы ты мог с ней, так сказать, один на один повидаться.
– А… Спасибо.
– Отец и дочь, да? Снова вместе. Там я тебе нужен не буду. Может, ты считаешь, что буду, но здесь ты не прав.
Сонный Фил присоединился к нашему завтраку.
– А, – сказал Мик, ни к кому особо не обращаясь, – явление народу.
Управляющая отелем мадам Денг сказала мне, что час просили позвонить в Британское консульство. Согласно вчерашней договоренности, мы должны были встретиться с чиновником консульства, по имени Бразье-Армстронг, у тюремной проходной. Я позвонил, и тайская
За час до свидания меня охватила дрожь. Желудок был в отвратительном состоянии, и я крыл Мика почем зря за вчерашний ужин. Не помогли и проглоченные мною полпачки «Диокалма». У меня так тряслись руки, что Мику пришлось застегнуть мне рубашку.
– Мы сжаримся в этих доспехах, – пожаловался он.
– Мы же договорились. Не ной.
Мы решили появиться в костюмах, желая произвести как можно более благоприятное впечатление. Я не мог допустить, чтобы Мик красовался там в армейских шортах. Теперь мы были в рубашках, в галстуках и темных пиджаках.
– Запомни, – предупредил я, – все, что движется, приветствуй поклоном.
Мик сложил ладони под носом:
– Повинуюсь.
У меня была сумка вещей для Чарли.
– Сигареты! – закричал я. – Я забыл сигареты!
Мик вытащил два блока:
– Вот, возьми. Я в аэропорту купил, пока ты валял дурака.
Меня тронула его забота.
– А ты взял что-нибудь для Чарли? – спросил я Фила.
Он был уязвлен:
– Ну конечно!
Фил выудил из своей дорожной сумки карманную Библию, похожую на ту, что он постоянно носил с собой, и зубную щетку – уж не подарок ли с Рождества?
Мик многозначительно посмотрел на меня.
Из отеля мы вышли с большим запасом времени. Мик подозвал моторикшу. Однако, когда он попробовал обратиться к рикше по-английски, тот ничего не понял. Ему, похоже, совсем не улыбалась перспектива запихнуть нас всех в свою коляску, но все уладилось, когда Мик помахал банкнотой у него перед носом. Нам пришлось показать нашему возчику, куда нам ехать, по карте города.
Через минуту мы уже пеклись на жаре в веренице городского транспорта. Чиангмай днем вызывал ничуть не меньшее потрясение, чем ночью. Старый город был огражден высокой стеной красного кирпича, возведенной в восемнадцатом веке, и покрыт сетью каналов с черепахами и лягушками. Мы проезжали по улицам старого города, в цветущих деревьях, мимо сияющих красным лаком храмов с золотыми куполами и остовов древних руин. Наш рикша ловко объезжал монахов в шафрановых одеяниях и женщин с большими корзинами на коромыслах. Все выглядело необычайно экзотично, но, по правде сказать, мне было не до этого, потому что меня не отпускали резь и тяжесть в желудке. Мик ерзал на сиденье и обтирал лоб большим белым платком. Фил, сжимавший в руках свою потертую карманную Библию, выглядел бледным и нездоровым.
Поколесив по городу, свернув на Рэтуити, рикша завез нас наконец во двор женской тюрьмы. Я удивился, увидев современное здание из светлого бетона; возможно, я ожидал увидеть кишащую крысами яму в земле. У ступеней входа была установлена статуя тайского солдата с ребенком на руках. Пока Мик и Фил выбирались из коляски, я огляделся, и первым, что бросилось в глаза, оказалась свалка разбитых автомобилей. Из маленьких непрозрачных окон камер доносилась музыка. В узких оконных проемах виднелись простыни и полотенца, вывешенные на просушку.