Курдский пастух
Шрифт:
Впервые в эту зиму в нашем мараке было топливо, и мама с радостью топила тундырь. Мы рассаживались вокруг и грелись. Как только кончалось приготовление обеда и выпечка хлеба, мама накрывала тундырь нашими паласами, чтобы он не остыл и сохранил свое тепло на ночь. По вечерам мы садились вокруг тундыря, опускали в него ноги и грелись. На тундыре мама готовила пищу из заготовленной летом травы пополам с мукой или пшеницей. С травой приготовляла «тршое кэланди», с пшеницей — «данну», из муки — «хашил», из жареной муки — «дэв шаути», очень много разных блюд.
За пастьбу коров отец мой брал по полтора и 2 кило пшеницы в год и от пяти до десяти копеек за каждую штуку. Он должен был пасти с первых чисел апреля до выпадения снега — до последних чисел ноября.
Собранную за пастьбу скота пшеницу отец понемножку таскал в мешках на спине на мельницу. Ему очень хотелось иметь осла.
— Тогда все дело наладилось бы, — говорил он часто.
Без своего рабочего скота нам было очень тяжело, из-за всякого пустяка приходилось кланяться соседям. Кулаки хотя и дадут осла, но не даром: нужно было за это отработать один или два дня. Чтобы купить осла, отец ежегодно стал откладывать по одному или по два рубля. За четыре года шесть рублей были завязаны в тряпочку большим узлом и положены в жестяную коробку из-под мясных консервов. Жестянка была спрятана в чересседельный мешок — хурджин.
— Еще три или четыре рубля, и будет осел, — говорил отец:
Часто он развязывал заветный узелок и высыпал драгоценную медь. Вместе с матерью он принимался пересчитывать. При пересчете они ошибались и начинали считать заново. Иногда зимою, просыпаясь ночью, мы видели, как мать с отцом пересчитывали деньги, складывали рубли отдельно из пятачков, из двухкопеечных и трехкопеечных монет… Потом прятали узелок в жестянку, а жестянку — в хурджин.
Этой зимой отец нанялся в работники к богатому греку Побле Триандафилову, у которого была мельница и много скота. Сын Триандафилова был офицером. Весною, в марте месяце, отцу заплатили четыре рубля, а за хорошую работу особо подарили старую шинель, в которой он всю зиму работал. И вот наконец-то была куплена ослица. Мы окружили животное и с восторженными криками ввели его в марак.
Эта ослица, любимица всей семьи, летом принесла нам осленка. Мы очень заботились о своих осликах и с жаром принялись запасать зимний корм. Все лето усердно работали, понемногу рвали траву, сушили ее и по вечерам привозили домой на большом ослике; так мы постепенно заготовили корм на зиму. Осел был большим подспорьем в нашем хозяйстве: он возил с поля кизяк и съедобную траву, отвозил на мельницу тяжелые мешки с пшеницей.
В то время я был уже хорошим подпаском, и отец часто оставлял меня с братьями в поле, доверяя нам все стадо, а сам уходил домой.. Прошел год, и братья стали самостоятельными пастухами, а я остался у отца первым подпаском. Жили мы на новом месте — в селе Александровском.
Вскоре после того радостного дня, когда мы приобрели ослика, крестьяне отказали отцу в пастьбе, и мы перебрались з соседнее село.
Вот тут-то пригодился ослик! Он перевез все наше имущество— палас, касил, котелок, постельную траву и разные мелочи.
Село, в которое мы перебрались, раньше называлось у курдов Комацар; а новые поселенцы, русские сектанты молокане, назвали его Александровским. Село это (в семи километрах от города Карса) было расположено очень живописно, на самой большой реке Карской области — Карсачай. По берегам реки тянулись обширные пастбища, как громадные пестрые ковры из цветов; дальше хорошо возделанные поля зеленели правильными квадратами и прямоугольниками; их пересекали оросительные каналы, блестевшие на солнце, как серебряные полосы. По другую сторону села находились прекрасно возделанные огороды, где молокане садили картофель, капусту, морковь и другие овощи. Александровка утопала в зелени и цветах; весною, во время цветения фруктовых деревьев, аромат распространялся по всей долине.
Хорошо жилось молоканам, и земли у них были благодатные! Ведь все русские села в Карской области были построены на самых лучших землях, и молокане получили в свое время от 5 до 8 десятин на душу.
Александровка резко отличалась от. соседних армянских, тюркских и греческих селений своей культурностью. Молокане были прекрасными хлебопашцами: они пользовались более усовершенствованными
Жители села Александровского делились на две секты: молокане постоянные и молокане–прыгуны. Каждая секта составляла отдельный приход со своим попом–пресвитером. По воскресеньям прыгуны собирались в молитвенный дом и «дрыгали» под песни и псалмы, состоявшие из бессмысленных слов, например:
Город чудный, превеликий
На евратских берегах,
Обманул плут лукавый.
Ослепил им глаза.
Малый люд идет направо,
А налево—всей толпой …
Учение молокан, основанное на евангелии, гласило: «Люби ближнего своего», «Помогайте друг другу». Все молокане называли друг друга братьями и сестрами. И тем не менее я видел у них много зла и жестокости. Молокане себя называли «божественными», а всех других людей считали какими-то нечистыми и скверными существами. Молокане–кулаки, «благодетели», как их иногда называли в насмешку, страшно эксплоатировали и нас и своих односельчан–бедняков и подчас жестоко били малышей–пастушат; случалось, что после таких побоев мы несколько часов лежали без сознания. Я знал и взрослых пастухов, которым «благодетели» — молокане поломали руки, ноги, ребра. Помню например, что в Алаксандровке жил пастух Мсто, которому кулак Матвей поломал руки, кажется, за то, что он с опозданием пригнал быков, а может быть, и за то, что два быка попали к нему в огород, — точно не помню.
Богаче всех был пресвитер секты постоянных молокан некий Селиверстов; он же был старшиною. Пресвитером секты молокан–прыгунов был Матвей Лукерин, самый жестокий эксплоататор бедноты.
Не мы одни пасли громадные стада молокан; кроме нас, было еще несколько пастухов, которые также влачили довольно жалкое существование; но они были большей частью люди бессемейные или малосемейные и поэтому жили несколько лучше. Взрослый бессемейный пастух мог прожить на свой заработок: он был сыт и одет. Помню одного из этих пастухов, двадцатилетнего Джавое Пир–Кале, который очень дружил с моим отцом. В зимние вечера он иногда приходил к нам и рассказывал детям интересные истории из своей жизни; мы все его очень любили за открытый и приветливый нрав и вовсе не обижались, когда он дергал шалуган за ухо, чтобы водворить тишину, в комнате. Он жив до сих пор, и я виделся с ним не так давно в селе Большой Джамушлу, в 7–м участке Ленинаканского уезда; встречаясь со мною, он часто вспоминает, как учил меня когда-то уму–разуму.
НАПАДЕНИЕ ВОЛКОВ
Осенью вблизи нашего села часто появлялись волки. Они таскали из стада баранов. Мои родители всегда беспокоились за целость стад, которые мы пасли; в особенности они боялись, за меня, зная, что такой малыш вряд ли сумеет отбиться от волков. Когда я вечером пригонял стадо и при проверке оказывалось, что все бараны целы, отец и мать громко повторяли «шыкыр–ж-худе», т. е. «слава богу, что и сегодняшний день прошел без ущерба для нас».