Купериада

Зеличёнок Альберт Бенцианович

– И перед матчем я поклялся: или команда выигрывает и остается в суперлиге, или я съедаю футбольный мяч. Ребята у меня орлы, здоровые, талантливые, глупые, как штанги, а головой играть не умеют. Ни в каком смысле. Ну, мне, конечно, сварили мяч под чесночным соусом, прямо со шнурками - так, говорят, вкус пикантней. А у меня как раз гастрит, энтероколит и пост одновременно, и именно футбольные мячи врач строго-настрого запретил кушать, ещё с прошлого раза. Особенно если внутри камера...

– А я крикнул: хватайте меня, это я обломал руки Венере Милосской, и я же её раздел, раньше она в тоге была! Они подбежали, навалились... Какое там, меня вчетвером разве удержишь?!..

– Нет-нет, что вы, я здесь не живу! Я уважаемый человек, у меня есть свой небольшой, но хороший гешефт, счёт в банке, ещё один счёт в другом банке и ещё немножко золота и камешков в бутылке, закопанной на чёрный день на глубине шесть с половиной метров в тайном месте, даже вам, ребе Марк, не скажу где, хотя и сразу видно, какой вы прекрасный человек, дай вам Бог здоровья! Когда я в субботу прихожу в синагогу, мне все уступают дорогу. Когда я подаю милостыню, сбегаются смотреть евреи со всех близлежащих кварталов, ибо это воистину удивления достойно. В прошлом году меня выбрали помощником

раввина. Меня бы и раввином назначили, если бы я лучше знал иврит, но что поделаешь?! Мои два сына, два посоха в моей старости, они в Хайфе в Технионе, скоро кончают, так они-то знают иврит, как я свою клиентуру, и помнят Тору лучше, чем маму с папой, хотя и нас очень любят - не на что обижаться. Я на каникулах разбудил в час ночи младшего, Исака, и говорю: "Распиши-ка ты мне, сыночек, дела этих Маккавеев, как они поразили всех наших врагов ослиной челюстью". Другой бы юноша его лет рассердился: что ты, дескать, старый дурак, не нашел иного времени вспомнить Библию, а он даже не удивился, растолкал Исава, и они на два голоса до утра сообщали мне эту историю. И как интересно рассказывали, с жаром, с пылом, с комментариями от себя... Жалко, на иврите говорили, я кроме слов "Иуда Маккавей" ничего не понял. А моя жена, моя дорогая Фира, ей сорок пять, а больше тридцати шести не дашь, она умеет-таки принять людей, что они это запоминают на всю жизнь! Между прочим, она ночует неподалёку, в таком же заведении, как наше, но женском. И я тоже тут только сплю, сегодня я здесь случайно, днём я проживаю в своей квартире из шести комнат в богатом районе, а ночью прихожу сюда. Как это случилось? Слушайте меня, реб Марк, я расскажу. Это очень смешная история, но и в ней есть мораль, и звучит она так: умная еврейская голова лучше глупой американской. Когда я снимал свою нынешнюю квартиру, владелец дома заломил цену, от которой Фира повернулась и хотела сразу же идти прочь. А я ей сказал: погоди, Фиреле, мы ещё не побеседовали как следует с этим достойным человеком. Зачем сходу становиться на дыбы? Потом ему говорю: мистер Дрек (вы мне не поверите, ребе Марк, но его действительно так звали, и это был-таки не просто "дрек", а "дрек мит фефер"), у меня есть к вам деловое предложение. Как вы относитесь к тому, что я буду амортизировать вашу собственность в два раза меньше, чем другие жильцы, а вы мне положите в два раза меньшую плату? Он смеялся десять минут по часам, а затем заявил: если вы, мистер Столпнер (а вот это моя фамилия), придумаете способ, как такое устроить, то я заранее соглашаюсь на все ваши предложения, и буду брать с вас даже не в два, а в три раза меньше. Я говорю: ловлю вас на слове, мистер Дрек, давайте позовем адвоката и запишем это. Он ещё пятнадцать минут хохотал над глупым евреем, а потом пригласил своего адвоката, и мы все запротоколировали, подписали и заверили. И как только последняя бумажка была убрана в сейф (а вторые экземпляры надёжно улеглись в мой кейс), я ему объявил, что мы с женой будем находиться в его квартире только днём и вечером, а всё остальное время плюс уикэнд проведём в другом месте. Теперь считайте: в неделе 164 часа; ночь и утро - это 10 часов, умножаем на 6, получаем 60, плюс 24 часа воскресенья, это выходит 84, то есть на два часа больше половины недели, но эти два часа я ему дарю. Он так взбеленился, что чуть не проглотил свой галстук, и кричит: а мебель?! А я ему отвечаю: мистер Дрек, вы разве забыли, что квартира меблирована? Конечно, эти шкафы, столы и прочие биде с кроватями не самого лучшего сорта, но нам, бедным евреям, вынужденным экономить каждый грош, и такое сойдёт. Он: "Но они же амортизируют квартиру!" Я: "Мебель ваша, и квартира ваша, получается, что квартира амортизирует сама себя, я тут ни при чем". Он экнул, мекнул, хрюкнул, но уже ничего не поделаешь, бумаги подписаны, и копии у меня. Вот так и случилось, что я живу в прекрасной квартире и плачу только треть ее настоящей стоимости.

– И при этом ночуете здесь?

– И при этом ночую здесь, реб Марк. В нашем бренном мире ничто не даётся даром...

В ночлежке Лёва прожил около месяца. Втянулся, начал привыкать. Кормили здесь бесплатно, за койку тоже ничего не брали. Пару раз ему удалось даже немного подзаработать, изображая в уличной рок-группе "Нищие отовсюду" советского аборигена. Он бился в конвульсиях, отплясывая нечто среднее между буги-вуги и обрядом приветствия богини плодородия у малых народов Сибири, и хрипло выкрикивал: "Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь", а все хором выпевали: "Так вашу мать!" Потом ансамбль распался, потому что у трёх участников обнаружились слух и голос, что здорово мешало остальным. Другие попытки изыскать дополнительные средства для жизни оказались менее удачны, но Куперовский не унывал.

Однако всё хорошее когда-нибудь кончается, и для обитателей ночлежки наступил чёрный вторник. Этот день не заладился с самого утра. Завтрак опоздал, и проголодавшийся домушник в отставке по кличке Ястреб и по прозвищу Бегемот обругал ангелиц-спасательниц в связи с их матерями и гарлемскими неграми. Армейские дамы обиделись и отказались дать добавку, сославшись на то, что у них впереди еще дом престарелых (раньше, однако, пищи хватало всем, и даже с лишком). Взъерепенились и чёрные обитатели дома, депутат от которых, мускулистый гигант Крошка Микки, взялся провести с нарушителем расового мира воспитательную работу. Микки, который по причине презрения к капиталистическому обществу и крайнего свободолюбия никогда не работал и потому сохранил богатые запасы нервной энергии и прекрасную физическую форму, погнал Бегемота по кроватям, охаживая его шваброй и попутно разъясняя ( в моём переводе на литературный язык), что ввиду некоторых недостатков в поведении и нравственности сих добрых, но (по мнению Крошки) беспутных самаритянок и прискорбных упущений Творца в их внешности никакой уважающий себя и свою кровь сын Африки не стал бы иметь с ними дела, а лишь слабосильные белые мужчины, количество коих, следует надеяться, хоть в какой-то мере восполнило несчастным женщинам недостаток качества. Тут дамы-хранительницы окончательно оскорбились и, похватав кормильно-поильные принадлежности, шумно удалились, пригрозив более никогда не возвращаться. Так оно, кстати, и произошло, но по иным причинам. Крошка, зажав конвульсивно дёргающегося Ястреба в углу, обрабатывал его там, громогласно сообщая присутствующим, что папаша этого пернатого, несомненно, являлся одним из активных, но не лучших представителей вышеупомянутой бледнолицей компании, но, глядя на Бегемота, понимаешь, что последней его женой всё-таки была свиноматка. Оставив потерявшего сознание толстяка в покое, Микки перенёс праведный гнев на прочих обитателей ночлежки, чьи лица отличались по цвету от излюбленных им оттенков шоколадного, и тем вынудил белых, индейцев, китайцев

и японцев сплотиться в защите попираемого достоинства. Завязалось кровопролитное сражение, в котором получили разные степени увечья двадцать три человека, сорок стульев, десять столов, тридцать четыре кровати, сто семнадцать простыней (включая запасные из стенного шкафа, который тоже сломали), сорок одна подушка, холодильник и уличный полицейский, прибежавший на шум. В заключение титан Микки торжественно разбил телевизор и мгновенно потерял союзников, которые объединились с его противниками и совместными усилиями в какие-то пять минут уложили почти бездыханную фигуру Крошки на пребывающее в аналогичном состоянии тело Бегемота. После драки индейцы долго скандалили в углу, деля условные скальпы поверженных врагов. Пиррово победил сиу Подвыпившая Анаконда, отспорив что-то около полутора тысяч этих милых военных трофеев, но разругавшись притом с остальными аборигенами Америки. Потом все (включая притихшего Крошку) полчаса печально смотрели на телевизор, оплакивая пропущенную серию "Далласа", и в итоге решили вскладчину купить новый ("Или украсть", - внёс предложение виновник несчастья, но его лишь коллективно облили презрением, а бывший убийца Киллер-Овечка вслух пожалел, что "завязал"). В воздухе запахло грозой, и вскоре она разразилась и громыхала долго, почти до двенадцати. В результате проживавший в углу за фикусом алкоголик без имени, фамилии и прозвища не смог отправиться на ежедневный моцион в поисках заработка (пустых бутылок и брошенных жестянок из-под пива), принял свою дневную норму не в скверике, а тут же, на кровати, заснул и, как обычно, обмочился и обделался. Возмущенные соседи растолкали его и вышвырнули под дождь. Алкаш, вопя про произвол, рвался назад, его не пускали и коллективными усилиями расколотили кварцевого Линкольна, временно установленного ваятелем у входа изнутри. Тут встал на дыбы скульптор, крича про святое искусство. Потом, как я уже обмолвился, не привезли обед, что не улучшило настроения соночлежников. Короче, когда в три явилась полиция, чтобы проверить документы и забрать всех подозрительных, её встретили едва ли не с облегчением. Лишь несколько человек, в их числе и Куперовский, предпочли не вступать в официальные отношения с властями и успели удалиться через загодя приготовленный потайной ход (специально стену пробивали) в проулок, а затем дворами - в неизвестном направлении. Так Лёва опустился на самое дно Америки. Он уже давно был беспаспортным и безработным, а теперь вдобавок стал бездомным.

Между тем полиция задержала - порядка ради - десятка два с наиболее преступными лицами, но остальных стражи порядка тоже не оставили в покое, вежливо попросили взять свои вещи и выйти на улицу, а когда в помещении никого не осталось, старший коп закрыл дверь, заклеил замочную скважину и щель над язычком замка длинной бумажкой и приложил к ней большую круглую печать.

– Всё!
– резюмировал он глубоким, сочным басом.
– Доигрались, голубчики. Гадюшник закрывается. Гуляйте себе, гуляйте. А ну, не скапливаться!

И пошли они, солнцем палимы, и уже к вечеру рассосались по другим ночлежкам.

А вот Лёва не рискнул куда-либо сунуться, опасаясь новых полицейских налётов. Убегая с прежнего места жительства, он запихнул в мешок десяток чьих-то сандвичей (кажется, Бегемот готовил их себе на полдник), и это было всё, чем ему предстояло питаться, пока он не найдёт хоть какой-либо источник доходов. Да, и в кармане у него лежала десятидолларовая бумажка. Лёва вздохнул, погрустив секунд тридцать, взял себя в руки, сориентировался по солнцу и, решив держаться ближе к далекой родине, пошёл на север, думая, что движется на восток.

Первые два часа Куперовскому казалось, что жизнь окончена, что он теперь так и будет вечно падать и падать в бездонную пропасть. Выброшенный из привычной среды, а теперь лишённый и того жалкого уюта, который ему худо-бедно удалось создать, покинутый родной страной, он ощущал себя насаженным на крючок червячком, к которому уже устремилась щука-смерть. Тяжкое уныние навалилось на его обтянутые пиджачной тканью неширокие плечи тоннами атмосферного столба, стремясь размазать его по асфальту под безучастным взглядом небоскрёбов. Потусторонние голоса нашёптывали ему десятки способов почти безболезненного самоубийства. Потом это прошло. Лёве захотелось есть, и он, тщательно жуя, переправил в желудок половину сандвичей, покрыв их сверху мороженым и оранжадом, на которые истратил последние десять долларов. Вот теперь он был действительно свободен, и следовало поразмышлять о заработке и жилище.

В тот день Куперовский ничего не придумал; ночевал он в каком-то дупле, выгнав белку. Тут не дуло, но ужасно затекала шея, и Лёва понял, что это не выход из положения. Он рассердился, плюнул на свой страх перед законом и к следующему вечеру из картонных ящиков, консервных банок, пустых коробок из-под сигарет и использованных дискет соорудил в центре Брайтон-Бич роскошный Купервиль. Полицейские издалека уважительно следили за его трудами и не вмешивались. Видимо, сказывалась убеждённость рядовых американцев в том, что США - страна свободного предпринимательства чего в голову придет. При этом весь день Лёва питался своими сандвичами, запивая их водой из-под крана общественного туалета для бедных. Так долго продолжаться не могло. По счастью, к ночи "на огонек" заглянул старожил нью-йоркских улиц, который помог ему прикончить последний сандвич и поделился опытом поисков работы в Америке. "Нужно выйти чуть свет, - наставительно вещал он, - и шагать вперёд. Сворачивать следует только в трех случаях: если упрёшься в глухую стену, если тебя обругает коп и по наитию. Будь твёрд, и чаемый бизнес сам настигнет тебя, как Джимми Крюгер юную девушку". Так Лёва и поступил, и благодаря мудрым рекомендациям благожелательного советоподателя его американская одиссея расцвела новыми красками. Причём первая работа налетела на него за ближайшим углом, едва не сбив с ног, заняла не более получаса и принесла пятьсот долларов.

Итак, когда Лёва, движимый, как и полагалось, шестым чувством, свернул направо на перекрёстке, на него выпрыгнул откуда-то из-за кустов приятного вида громила в чёрном костюме, свитере и тёмных колготках на голове, один из чулок которых ему не удалось как следует заправить, и тот вился по ветру, как перо на шлеме некоего новоявленного Галахада.

– Эй, уважаемый!
– весело заорал верзила.
– Деньги нужны?

– Конечно, - честно отозвался Куперовский.

– Тогда пошли со мной. Немного поможешь, и триста баксов - твои!

– А что я должен делать?
– поинтересовался Лёва, стараясь не отставать.

– Вот этого я не люблю, - громила даже приостановился и досадливо поморщился, отчего у него на лице все колготки перекосило.
– "Что", да "как", да"почему именно я"... Ты не мужик, что ли? Понравился ты мне, понял? Гляжу: спешит парень, явно ищет, где подшакалить. Или я обмишулился? Нет? А то ты смотри, я ошибаться не люблю и свидетелей своих заблуждений в живых не оставляю. Дорожу репутацией, понял? На вот, возьми эту игрушку.