КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН
Шрифт:
— Сомневаюсь, что отец принял яд, — сказал Иоаким. — Он не доверял даже обезболивающим таблеткам. А этого человечка, рекламирующего ипрен [15] , он просто побаивался.
— Я говорю о хроническом, длительном отравлении, — терпеливо повторил Вестергрен.
— Не понимаю — что значит длительном?
— Длительное воздействие вредных субстанций: свинец, кадмий, сульфид мышьяка. Точное количество ядов указать трудно.
15
Болеутоляющее
— Мой отец был коллекционером, а не фармацевтом. Откуда он всё это взял?
— Живопись… эти копии, которые он изготавливал, судя по всему.
Иоаким стоял в тени полуразвалившегося каменного сарая, стены которого были когда-то крепки и надёжны, как был крепок и надёжен отец… И вдруг по телу прокатилась волна горя, ощутимого физически, как боль… Иоакиму показалось, что он вырван из реальности и брошен на произвол какой-то древней силы: он внезапно осознал, что уже привычно говорит о Викторе в прошедшем времени. Уже очень давно он не был так близок к тому, чтобы разрыдаться.
— Виктор прекратил заниматься живописью, когда переехал в Швецию, — выдавил он из себя наконец. — Ателье… это же просто любительская мастерская. Он иногда делал рамы на заказ, приводил в порядок коллекцию, копался в каталогах. Может быть, писал пару акварелей в год — не больше. И как реставратор он уже лет двадцать не работал. Да что там говорить, чтобы поглотить такое количество ядов, надо простоять полжизни в красильной камере без респиратора. Я не понимаю, о чём вы говорите!
Вестергрен вздохнул:
— Он умер за мольбертом с картиной Трульсона Линдберга. Варбергская школа. Вы знаете, этот художник здесь очень популярен. А на другом мольберте — наполовину готовый Дюрер. Должно быть, он делал что-то вроде пастиша [16] …
— Простите меня, Вестергрен, что вы знаете о Дюрере?
— Не так много, но на столе рядом лежали книги с фотографиями оригинала. А также открытая на главе о немецкой живописи «История мировой культуры» Хью Хонора и Джона Флеминга, издательство «Лоуренс Кинг». Я вовсе не считаю себя знатоком, но, судя по всему, он делал… как это называется… старое панно.
16
Пастиш— вторичное художественное произведение, отличающееся явным, часто намеренным подражанием авторскому стилю. От плагиата отличается отсутствием прямого копирования.
— Что значит — панно?
— Ну, старую картину на доске. Она так и выглядела, будто ей лет пятьсот. И краски он использовал… не современные, скажем так.
— Может быть, он занимался реставрацией? Вдовцы и пенсионеры часто ищут себе занятия…
— Реставрацией? Подлинного Дюрера?! Иоаким, там даже дверь была не заперта!
Впрочем, Иоаким и сам прекрасно понимал, насколько невероятно это звучит: Альбрехт Дюрер в щелястом ателье на берегу в окрестностях Фалькенберга.
— Как бы там ни было, — продолжил врач, — я позволил себе оглядеться немного в мастерской… целая аптека, причём не из простых. А ещё точнее, химическая лаборатория, куча странных химикалий, которыми сегодня вряд ли кто из
17
ABF— система факультативного образования для взрослых в Швеции.
— Что вы хотите сказать? Что мой отец годами тайно изготавливал старинные краски и в результате отравился?
— А что тут невозможного? Во всяком случае, при таком раскладе версия самоубийства отпадает. Вы не знаете, он долго этим занимался?
— Чем — этим?
— Копировал старые картины.
Господи, да не копировал он никогда и ничего. Это было просто невероятно, его отец не мог делать копии, он был реставратором. Максимум, на что он был способен, — несколько акварелек в старинном романтическом стиле.
— Это, конечно, могло быть и сердце, — осторожно сказал Вестергрен, — но, насколько мне известно, кардиологических проблем у него никогда не было. Простите, Иоаким, но мы, врачи старой школы, привыкли доверять интуиции. Молодые сегодня знают всё про компьютеры, замысловатые препараты, генную терапию и бог знает что, но чувство диагноза у них отсутствует. Я почти уверен, что в данном случае речь идёт о хроническом отравлении.
— А разве от хронического отравления умирают внезапно?
— Вообще-то нет… — неуверенно сказал Вестергрен. — Обычно это длительный процесс…
— Моей сестре кто-нибудь позвонил?
— Пытались — и я, и Семборн, но никто не отвечает, ни дома, ни в галерее. Вы хотите, чтобы я продолжил её разыскивать?
— Нет, спасибо, я сам этим займусь… Где сейчас папа?
— В похоронном бюро.
Иоаким попытался представить себе Виктора на носилках, укрытым простынёй… в каком-нибудь морозильнике с вентилятором, настроенном в осторожном миноре. На столе наверняка стоит букет цветов в гранёной вазе… Странно — для новопреставленных предусмотрено специальное помещение, своего рода отель для убывающих в неизвестность.
На другом конце провода Вестергрен, профессионально выразив соболезнования, повесил трубку — и Иоаким остался наедине со своей пунктирной пародией на сыновнее горе.
Остаток дня он посвятил практическим делам — поговорил с секретарём в похоронном бюро и попросил священника церкви Святого Лаврентия, где Виктор состоял в общине, отслужить поминальную службу. Потом связался с конторой Семборна, чтобы получить хоть какое-то представление о проблемах налогообложения с наследства, которые уже громоздились на горизонте, набросал некролог для местной газеты «Халландские новости» и для «Свенска дагбладет», с чьей помощью он надеялся разыскать старых музейных знакомых отца в столице. Напоследок Иоаким заказал через Интернет билет на самолёт. На его счастье, одна из кредитных карт была ещё не заблокирована. Завтра он будет в Стокгольме.