Кумуш-Тау — алые снега
Шрифт:
— Просверлить — на нитку — первоклассное колье: сейчас носят сырой камень...
Янтарный клад, словно бы вобравший в себя «багрец и золото» пушкинских осенних лесов, был просмотрен по зернышку и так же — ювелирно — оценен:
— Вот это — на клипсы, из этих — браслеты, вон ту капельку — в брошь: такой набор в Москве, на улице Горького — глазами бы съели!
Слегка шокированный неожиданным в столь юном создании практицизмом, Иван Артемович решил было не тревожить любимые свои камни, но Дина-Тина бросила уже на них свой ангельски-голубой и цепкий взглядик:
— А эти,
Пришлось достать и показывать: агат, который Иван Артемович называл про себя «Ночь беззвездная», сверкающий ледяными гранями кристалл исландского шпата и новообретенный «янтарь с пуговицей».
Последний уникум произвел на Вовкину знакомую впечатление выстрела в сердце; потрясение ее души выразилось никак уже не театрально: у Дины-Тины отвисла нижняя губа, взор остекленел, наконец, переведя дух, брякнула она со сногсшибающей непосредственностью:
— Подарите его мне! Необработанный янтарь на цепочке — дико же модно сейчас!
Иван Артемович был ошеломлен до полной потерянности — глядя в безмятежные Динины глаза, только разевал рот, как рыба на песке.
Катерина Сергеевна ринулась на выручку. Со всей возможной любезностью, хотя и не без женской ядовитости, внушала она гостье, что коллекционер — человек единой страсти, разрознить коллекцию — для него вещь немыслимая, а редкостный образчик потерять — все равно что палец отрубить; этим же янтарем Иван Артемович особенно дорожит... Прошлась Катерина Сергеевна и насчет девичьей скромности и житейского такта, но так тонко, что до Дины-Тины явно «не дошло». Брови Вовкиной знакомой очаровательно нахмурились, губы прелестно надулись; покачивая ногой в серебряной туфельке, она сказала несколько даже оскорбленно:
— Ну, если вы им так дорожите... Я куплю: цена — ваша!
Иван Артемович ощутил как бы удар по темени: он был гипертоник. Хозяйка поднялась с места столь выразительно, что Вовка, бормоча какую-то несусветицу о билетах в кино, начал пододвигать свою спутницу к дверям; тетка, туговатая на ухо, решила, что самое время — упрашивать гостей посидеть еще... После некоторой сумятицы молодые ретировались...
Происшествие случилось небольшое, но с осадочком. «А кому все это нужно?» — встал с пугающей четкостью вопрос; Иван Артемович с непривычной натугой составлял ящики. Катерина Сергеевна, в свою очередь, проходила по дому, словно ветер, — хлопая дверьми.
У неприятного вечера обнаружилось неприятное следствие: Вовка исчез с горизонта.
Катерина Сергеевна, с оптимистическим ее мировосприятием, склонна была думать, что парня гложет стыд за выходку его спутницы.
«Ну, как же! — желчно возражал Иван Артемович. — Будет он за нее стыдиться! Меня небось старым жмотом честит: такой раскрасотке не продал музейного значения экспонат! Не сторговались! Фу ты, господи, тошно вспомнить... И пусть не является! Придет — сам не пущу!..»
Но Вовка не приходил ни с новыми «ку-эс-элками» — уведомлениями об установленной радиосвязи, ни перекинуться в шахматишки. А тут еще телевизор забарахлил...
Синеватое его оконце, распахнутое в белый свет, было страстью тетки, Марьи Федосьевны. Иван Артемович, привыкший к свежему воздуху во время странствий
Тетка же по вечерам, удовлетворенно кряхтя, умащивалась в старинном кресле, ставила звук на полную мощность и смотрела все подряд. Когда она в первый раз пожаловалась, что плохо стало видно: «скользит, ныряет и застит» — Дубровин отмахнулся. Телевидение — дело молодое, бывают накладки, бывают... Вечером он задержался — до начала передач подстроить аппарат, все наладилось.
«После, как вы ушли, и началось кувыркание!» — рассказывала тетка. Старуха горевала до слез, Дубровин решил взглянуть в чем дело.
Действительно, примерно через час после начала передач явились помехи: изображение закачалось и запрыгало, на милое лицо дикторши Оли стали наплывать косоугольные здания, мелькнула ветка дерева, волна в пенной мантии взбежала по каменным ступеням, — должно быть, кадр видового фильма. Затем снова показалась Олина голова, аккуратная, точно у белочки. Передача продолжалась — безо всяких пояснений и извинений. Дубровин, недоумевая, остался дома и на следующий вечер. Передача снова была испорчена какими-то наплывами и мерцаньями.
В телецентр полетело негодующее письмо. Ответ получен был вскоре, краткий и прохладно-вежливый: «Уважаемый тов. Дубровин! В последнее время на плохое качество передач жалуется единственный телезритель — и это Вы; проверьте исправность Вашего телевизора».
Получив такое письмо, Иван Артемович фукнул с досады и взялся было сам мастеровать, но нутро телевизора, с огромным кинескопом и всяческой железной требухой, производило впечатление. Это вам не плитка и не утюг! Уразумев свою несостоятельность, Дубровин снова — в который раз — вспомнил о молодом соседе. Вовке было бы это не в труд, а в удовольствие... Но Вовка не являлся.
Пришлось вызвать мастера из ателье.
Мастер пришел на третий обещанный раз. Поковырялся, сказал, что теперь все будет в порядке, взял тридцать копеек за вызов и сорок — за очистку телевизора от пыли. Вечером наплывы напоминали взбесившуюся выставку абстракционистских полотен...
Вовка! Случай плакал о Вовке. Но парень исчез.
Золотые руки, умнейшая голова — пропадали ни за грош, ни за понюх табаку где-то в окружности серебряных туфелек, — по всей вероятности.
...Судьба столкнула их у калитки, утром.
Дубровин, весь уже в служебных заботах, едва не проглядел молодого соседа — и помедлил, растерявшись; Вовка тоже отшагнул в сторону, уступая дорогу. Потом они поздоровались, потом Иван Артемович подумал, что молчать дольше будет неприлично и ни к чему вроде; он заговорил, Вовка ответил.
Шли они вместе, оживленно толкуя о международном, про Дину-Тину речи не зашло. Иван Артемович посетовал на поломку телевизора, Вовка рассказал о своей заботе: с некоторых пор срывали ему ночные радиобдения небывалые прежде помехи; треск и вой в эфире были таковы, словно открылись в их районе новая зубная поликлиника или троллейбусный парк; очень это было огорчительно.