Кулик
Шрифт:
– Говорят, ему в этом году приходится в подпоручики.
– Понимаю, через год в отставку поручиком - это другое дело... Ну, да пусть себе он убирается к болотному дедушке, наше дело сторона. А сама-то Катерина Федоровна?
– Ничего, живет по-прежнему; недавно купила у барышника для себя серого рысака.
– А Петр Потапыч?- спросила Анна Андреевна.
– Все танцует мазурку.
– Охота же спрашивать об этом чурбане!- перебил Медведев.- Что наш почтеннейший Туз Иванович?
– На прошедшей неделе схоронили.
–
– Да, схоронили; впрочем, потешил-таки он весь город. Представьте себе, в духовном завещании запретил своей жене покупать карету.
– Как так?
– Так написал просто: "Как-де моя жена происходит из хвастливого рода, да и в продолжение многолетнего супружества нашего всегда оказывала неимоверную наклонность к суетности и тщеславию, что неоднократно выражалось нелепыми требованиями о покупке кареты, то я, сохраняя пользу детей наших и не желая видеть их со временем нищенствующими, запрещаю, под опасением моего проклятия, жене моей покупку кареты не только новой, но даже и поезженной, как вещи, могущей служить поводом к разорению моего семейства".
– Ха-ха-ха! Экой пострел! Царство ему небесное! Утешил!
– Что же бедная его вдовушка?- спросила Анна Андреевна.
– Тут нечего спрашивать, душа моя: верно, ругается.
– Изволили отгадать: сильно ругается, ругает покойника и дома, и в гостях, и на улице. Такая стала сердитая; нет давно сделала большой афронт жениху дочери Катерины Федоровны.
– Оставьте его в покое: смерть не люблю прапорщиков, которые сватаются, лучше бы вы сами женились.
– Это единственная цель моей жизни. Я рад жениться, но, вы знаете, я человек небогатый...
– А если бы я тебе, приятель, нашел невесту с состоянием?
– Полноте шутить!
– Нет, право. Помнишь ли ты полковницу Фернамбук, которая целое лето прожила с дочерью в губернском городе?..
– Как же, я ее имел честь часто видеть у Катерины Федоровны, еще у нее дочка - сущий амур или грация!
– Ни амур, ни грация, а так, девушка недурная, с 300 душ приданого. Эта самая дама без души от тебя. Как приехала в деревню, все твердила: "Вот человек, Юлиан Астафьевич! Какой вежливый, услужливый, толковый!.." Влюблена в тебя, да и баста!..
– Шутите! Она, кажется, уже степенных лет.
– Экой приказный! Ей лет за шестьдесят; женись на ее дочке...
– Куда там! Такого счастья я и во сне не видывал.
– Что за счастье? Ты молодец, добрый малый, дворянин. Чего этой бабе еще надобно?..
– Она может найти себе зятя офицера.
– Стыдись, братец, разве ты не офицер? Какой на тебе чин?
– Губернский секретарь.
– Черт вас разберет! Переведи, братец, как это будет по-христиански.
– В ранге поручика.
– И прекрасно! Чем ты не жених? Хочешь, я женю тебя?
– Будьте благодетелем! Да нет, меня смех берет; ха-ха-ха! Вот оказия!.. Впрочем, делайте что хотите!
– Ладно!
– В П-в.
– Сколько ты можешь прожить у меня?
– Дня два.
– Вздор! Ты должен прожить неделю.
– Невозможно, Макар Петрович!
– Почему? Какие-нибудь дрянные бумаги нужно отдать кому? Это можно сделать: я пошлю в П-в форейтора Ваську, он их отдаст по адресу, а на другой день привезет ответ. П-в всего от нас 50 верст. Остаешься? Завтра же начну действовать - и не будь я Медведев, если ты не женишься на молодой Фарнамбуковой. Поедешь - пеняй на себя.
– Делать нечего,- сказал Юлиан Астафьевич.
– Люблю за обычай. Давай, приятель, руку! Благодари, жена: теперь не будем скучать целую неделю в эту скверную погоду. А я, право, женю молодца!..
– Если даст бог вам успех,- сказала Анна Андреевна.- Какой вы будете близкий сосед: деревня Фернамбуковой от нас всего три версты; только через реку.
– Скажите: и сосед, и ваш покорнейший слуга.
– Это уже много; а шутки в сторону, у меня будет к вам просьба,- сказала Анна Андреевна.
– Приказывайте, сударыня.
– Если вы женитесь, прежде всего должны исправить плотину и мост, а то всякий раз, как переезжаю плотину Фернамбуковых, я прощаюсь с белым светом: кажется, так коляска и слетит с плотины или провалится под мост.
– Будьте уверены, что в мире не будет другой подобной плотины: сам пойду работать, лишь бы угодить вам.
– Что за страсть, подумаешь, у этих губернских франтов нести такую чепуху! Полно, брат, мою жену морочить, а я себе выговариваю право стрелять дичь во всех твоих дачах безданно и беспошлинно.
– Помилуйте, Макар Петрович, на что мне эта дичь? Я сам от роду не стрелял из ружья и не знаю, как оно стреляет. Вся дичь - ваша. Мое почтение к вам всегда было непреложно, и если вы пособите моей карьере такою выгодною женитьбою, то я... и проч... и проч...
В таком роде разговор продолжался до самого ужина.
Четверо суток изволил кутить Макар Петрович на радостях, что поймал губернского гостя, и каждый вечер губернский гость почти сквозь слезы говорил Медведеву:
– Боже мой! Когда же мы будем сватать M-elie Фернамбук?
– Погоди, братец, время впереди,- отвечал Медведев,- не возьмет ее нечистая сила; завтра непременно поедем.
Приходило завтра, и опять та же история.
Наконец, на пятый день Медведев представил своего гостя семейству Фернамбук, а еще через день поехал сам с решительным предложением.
Это был роковой день для Юлиана Астафьевича. Задумчиво ходил бедный губернский секретарь по комнате, по временам щелкая пальцами; лицо его было бледнее обыкновенного; принужденная улыбка на тонких губах его превращалась в какое-то судорожное кривлянье; иногда он, тяжело вздыхая, обращал глаза к образам, иногда, подойдя к окну, очень правильно барабанил по стеклу модную песенку: